знакомые правда передадут привет, и ты как и прежде спишь головой на север.
52
Перекрестки
Эдна и Александра носят белые платья, надеются встретить принца, читают
Эдгара По, в портретное сходство веря. Я дошла до трехсотой страницы, тебе до
сих пор не спится? Я хочу дочитать непременно, должна же найтись потеря. Вот
они ходят в райском саду, пекут пироги с брусникой, девушка, бросьте свои из-
ыски, давайте сбежим отсюда, нам прописали сыроедение, вас ведь назвали
Ликой, кажется, нет? Значит, прежде Лилит покупала у нас посуду. Эдна и Алек-
сандра вздыхают, перевернув страницу. Милая Ева, у нас еще будет свой мил-
лион, ах так, ничего не нужно? Еще невзначай привяжусь к нему - думай, смах-
нув ресницу, лучше уйти сейчас, поспешно и безоружно. “Кто здесь поставил
эпитеты?” - думает Эдна утром, - “Ведь и вчера их не было, и послезавтра тина.
Я отрицаю логику пыльным нутром и Лурдом с мутно-святой водой, опять хо-
роша картина”. Как мы застряли на этой странице, в коротком диапазоне боль-
ше не сыщется истины, бальные танцы и сливки с корицею, три голубца с сорбе-
том. Мы вполне овладели искусством жизни, построили дом на склоне, сидим
и читаем Эдгара По, поделившись прочитанным, тут же забыв об этом, откры-
ваем блокнот и пишем: “Лигейя была хороша собой, а Аннабель Ли - не слиш-
ком, но всех постигло одно открытие, героиня на героине (это уже другая кни-
га, а книг у нас тут с излишком), бедная бледная деточка, все нам должны отны-
не. Все оставляют открытый финал, надеясь, что так прочнее - что-то еще устака-
нится, что-то войдет в привычку. Как же идет чепец фланелевый нашей грудной
Лигейе, автор с пушистым ершиком прячет в руке отмычку.
Перекрестки 53
Воспоминания о Евтерпе
В стране Гипербореев
Есть остров Петербург,
И музы бьют ногами ,
Хотя давно мертвы.
К. В.
Я захожу в рыбную лавку в Зареченске и покупаю форель за четырнадцать су
со скидкой. Ты присылаешь мне письма цвета луны и малины вянущей – гам-
ма твоя бедна. Мне объясняют, что мир – вода и я тоже должна быть прозрач-
ной и ртутно-жидкой. Снова февраль, я моргаю, «дыра в моем сердце – баналь-
ная бездна без дна». Я выхожу из лавки в Зареченске и забиваю окна в чужом
подъезде кипами хвороста, тюками скользких метафор – тебе больней – я под-
крадусь к тебе с белым воланом, скажу: «Провалиться нам всем иль остаться
на этом месте. Будет здесь город и яблоня, яблоня ближе и мы остаемся с ней».
***
Формально вы правы, конечно, – во чреве Парижа живет Иона, беспамятен
(этим словом обозначают амнезию без метафизик). Мое кольцо жмет мне, и я
глотаю много ненужных звуков, но вы заждались окончания – вот и опять обед.
Мое кольцо не содержит камней, изречений, посылок и выводов – только три
капли бульона, но это для рифмы, которая здесь, как из принципа вы догада-
лись, отсутствует полностью. Вот и Иона-простец зашел в преисподнюю и за-
казал мармеладу (в провинции нравы не слишком изысканны), двери закрыв.
***
Маркиза маленькая знает, как по ночам холодеют слоги, во сне ей кажет-
ся, что она – один беспокойный лорд (как известно, счастлив, кто вниз головой
успевает увидеть что-нибудь кроме его эклоги), и говорит себе, что не могла на-
писать такое, и он этим очень горд. «В присутствии себя мне бывает порой не-
ловко поверять вам свои секреты» - говорит председатель домоуправления, от-
крывая камфорный спирт. – «Но по нашему летоисчислению все мы – рыбеш-
ка из Леты, а с ней ничего не случится, пока она верит и спит». Маркиза малень-
кая знает, что он убит, а она осталась сосудом. И что такое она – сосуд, в кото-
54
ром, или огонь и т.д., огонь, в котором она поджигает перья своим гарудам, и
все превращаются в пепел и пляшут в своем Нигде.
***
«Черная кровь из открытых жил» написал и помыл посуду, вышел за солн-
цем и кренделем в шаткую boulangerie, вернулся и дописал: «Ничего никогда не
забуду, но все говорят, что память напрасна, а ты говоришь: «Умри». Я отвечаю:
«Нет, понятия – это шалость, и если нужно быть объясненным кем-то, лучше не
быть совсем. На этой паперти мы стоим вместе, вдвоем вызываем жалость, но
ты говоришь: «Я честнее и потому их ем». Я раскрываю, никем не замечен, кар-
ты, и в бездну вхожу без стука (кажется, это сюда забрело из другой поэмы – лю-
бовь не зла). Я вызываю в себе интерес, но потом наступает скука и пресыще-
ние, пресуществление, ты ведь меня привезла в эти кому-то довольно родные
пенаты, и остаемся здесь, мы растения (почва и кровь, сады). Черная кровь из
открытых жил, потому я ряжусь в сократы. Ты до сих пор сидишь и слушаешь, как бессловесна ты.
***
Я говорю: «Я чайка», но все-то знают, что я плохая актриса, и всё, что я го-
ворю, существует на самом деле и расписано по ролям. Со сноской на полнолу-
ние часто я превращаюсь в Рейнеке-лиса, иногда я Гензель и Гретхен, Улюлюм
или Улялям. На самом деле безличности и перьеватости нужно слегка стыдить-
ся, и дописаться до чего-нибудь, что нам укажет путь. В этом городе есть толь-
ко я, и я – это только птица, и эту рыбную лавку в Зареченске тоже куда-нибудь.
Ты присылаешь мне письма цвета луны и малины вянущей – в мире такого бла-
га не остается места для птиц небесных, мирно клюющих плов. Но из всего, что
здесь перечислено, может родиться сага – многостраничное дерево, малень-
кий ад без слов.
Воспоминания
о Евтерпе
55
Geschlecht und Character Настройщик землетрясений приходит к юному Отто и говорит: «За свое свое-
волие вы поплатиться вправе, достаньте «Мир как волю и представление» из ки-
ота, а также свой портрет в золотой оправе». Послушайте, отче, мне нравилась
девушка, да, ее звали Фрида, ее подруга-актриса жила в оркестровой яме, бро-
сала хлебные крошки на крашеный пол из тиса, глотала осиновый кол в какой-
то мещанской драме. Ее портрет висел над моей кроватью – волосы цвета пеп-
ла, заученный набело текст прославленного Эжена, ее голос не пострадал и па-
мять почти окрепла, на сцене лежал пенопласт и все понимали – пена. Потом
она открыла окно и оказалась выбитой на асфальте, на все четыре стороны света
указывая прохожим, так просто остановитесь и побольней ужальте, всем хочет-
ся пустоты, особенно с нею схожим. Фрида пришла и достала сепию – зарисо-
вать пробелы, положила ей в руки молью траченного ягненка. Я купил за двести
рейхсмарок венок из омелы, потому что всё должно быть печально и выглядеть
очень тонко. Потому что мы опускаем руки в душу ее и там ворошим предметы, находим нужные фразы и точные обороты, и Фрида мне говорит: «Омела увя-
ла, где ты берешь такие цветы – унизительно до икоты, нам нужно очень много
цветов, чтобы скрыть рубцы под манжетом». Знаете, отче, я тоже подумал, что в
теле должна быть рана, какой-нибудь тлен поэтический, и при этом я вижу, что
жизнь дается нам слишком рано. Настройщик землетрясений приходит к юно-
му Отто и уносит его в подпол, односложно скрипят половицы, и от всех его слов
остается одна икота и со звоном зубовным падает на страницы.
56 Geschlecht
und Character
Кубики
Можно сказать, что я – парящая хлором вода из-под крана или французская
пудра. Можно о том же сказать как-нибудь иначе или совсем промолчать. Ино-
гда выбираю второе и вне сомнения так поступаю мудро, и горит на моей поду-
шке седьмая, как лен, печать.
Можно сказать, что есть во мне нечто от рыжей Нинон и Фрины, если тебе о
чем-нибудь скажут подобные имена. Иногда выбираю второе, и мне улыбаются
ветреные витрины, и плачу за чужое бессмертие жизнью своей сполна.
Можно сказать, что Дания – не тюрьма, и мой бедный Йорик выжил, женил-
ся, родился заново и воскрес. Всё это правда, но иногда одиноко в душе до зе-
леных колик, бедный мой кролик в осенних лугах словес.
Можно сказать «я тебя люблю» - это будет созвучно многим читателям утрен-
них приложений воскресной моей мечты. Всплакнуть над знаками препинания, слогом моим убогим, но если всё это куда-нибудь выбросить, здесь остаешь-
ся ты.
Кубики
57
Mutter und Musik
Мать выбирала музыку, клавиши терла фланелью, смоченной лавровишней, у нас было три просторных комнаты, кисломолочный холод, храни по соседству
Шумана – и никогда не окажешься больше лишней, никому не нужны мои ноты
– он был слишком глуп и молод. В этих блочно-панельных домах не говорят о
Блоке, в море плескаться до осени, по вечерам всплывая, зрители говорят: «Вы
слишком к себе жестоки, никто ведь не смог уложиться в программу, не думай-
те, что другая я играет Шумана лучше веснушчатой, неказисто прикрыв колени
в зеленке платьем клетчатым и забыв, что всё это пройдено и сейчас играть бы
этюды Листа, а все чернила вылить кому-нибудь в водослив». Но в этом нет ни-
какой особенной доблести или самоуправства – берешь этюдник, ноты и ударе-
ний словарь, и если всегда говорить о смерти, вокруг соберется паства, таких не
убить жалеючи, как было когда-то встарь. Ты понимаешь – все швы не пригна-
ны, так и торчат из текста, вот тебе молоток, вот тебе мыло-веревка, для жизни
почти невеста, мать не любила море и переменный ток, но зато выбирала книги
без признаков омертвенья, без лиловых пятен на переклеенных корешках, вы-
бирала зеленые мази и плачущие коренья, и на верхней до обрывался уснувший
Бах. Можете мне подарить пуд соли морской – и дольше века в аскезе пишешь
о радостях плоти, которой вне текста нет, ну а потом понимаешь, что кто как не