̣нат ас-сарда̣р, 2), покоритель благочестивого, твой вкус и такт — вне сравнений.
Любовь к тебе давно уже стала страстью.
Зачем мне другие, владычица гладких щек (умм х̮адд, 2).
Хадиджа всегда находит меня смятенным (мух̣та̣р, 3).
Она входит газелью,
Грациозно ступая, будто конь на старинной монете.
Привет тебе, лучшая из девушек этого дома, царица красоты (шейх̮ат бана̣т ад-да̣р, 2).
В страданиях своих из-за хозяйки золотых серег (умм рашу̣м, 2)
Сказал однажды мне Харделло: «О, горе мне!
Нет, не найти врача (т̣аби̣б, 5), который угадал бы, что со мной.
Ее ресницы пронзили сердце, как копья Хантера накануне войны».
В последнем мусдаре упомянут английский военачальник Хантер. Сравнения жестокой возлюбленной с военачальником, офицером, правителем, тираном, как уже указывалось, обычны для арабской лирики.
В средневековой арабской поэзии на литературном языке лексика, относящаяся к описанию предмета любви, не имеет значительных отличий от фольклорной. Из стихов Омара ибн Абу Рабиа:
Пришли в волнение мысли, когда они двинулись в путь поутру на верховых верблюдах, быстро бегущих.
И она сказала сестре: «Пусть Омар побудет немного на нашей земле,
Рано иль поздно настанет день и его отъезда».
Они ехали по разным дорогам и не спешили,
Но скрестились снова пути,— настало время привала.
И при свете луны они разбили шатры там, где хотели.
О, какая была среди них антилопа (маха̣т, 2),
Юная (х̮ауд, 2), полногрудая (ка̣‘иб, 2), изару тесно от бедер ее.
И рукава ее пахнут мускусом и амброй.
Она была нежной и слабой, как хризантема пустыни.
Клянусь, что такой больше не будет нигде.
Уносят ее верблюды, на бегу спотыкаясь.
Клянусь, я не забуду любви (х̣убб, 1) никогда до могилы.
Современной арабской литературной поэзии, так же как народной и средневековой, свойственны подобные описания предмета любви. Вот описание красавиц современным суданским поэтом классического направления Абдаллой ат-Таййибом:
От меня тебе, Лейла, привет, я не знаю подобной тебе,
Ты — красивейшая (х̣асна̣’, 2) среди дам (г̣а̣да, мн. г̣и̣д, 2).
Время прошло, и любовь (х̣убб, 1) моя возросла,
И сердце (к̣алб, 3) мое расцвело.
Ты же — как веточка ивы (г̣ус̣н ал-ба̣н, 2),
А цветом и блеском лица напоминаешь
Вино золотое и свет виноградной лозы.
Нежна твоя кожа, такой я не видел у милых красавиц (мила̣х̣ х̣иса̣н, 2) — и белых, и черных.
Ты словно конь благородный, отмеченный белой звездой.
Ты как степная газель.
И беседа с тобой не наскучит. А уж увидеть тебя, о, красавица (х̣асна̣’, 2),— просто праздник.
Меч твой всегда остер и птица твоя в кущах рая,
Ты щедра, как артист, вызов бросающий всем,
Твоя нежная шея (джи̣д, 2) аромат источает.
Ты — волшебница (джинниййа, 2), нет, ты кумир, Афродита, что прославили греки в веках.
Страдать и терпеть? Вот мой упрек.
Любовь наполняет и сердце, и разум.
Я мечтал тебя встретить после изгнанья
И снова увидеть твое ясное чело (джаби̣н вад̣д̣а̣х̣, 2).
Сердце мое в огне,
Нетерпение видеть тебя возрастает.
Ты мне милее всех, кого я видел (аджмал ман ра'айту, 2).
Ты всегда хороша (х̣улва, 2) — и шутливо болтая, и беседуя чинно.
Шею (джи̣д, 2) твою не забыть и сияние щек (х̮адд, 2),
Глубоки твои глаза — море они для пловца.
Ты щедра и горда душой,
Непокорна и снисходительна к другу.
Коварством любовь не завлечь,
Она — дар великий небес.
Наша любовь не угасла в тяготах,
В блужданьях смутной поры.
Вернись ко мне и встречу мне подари.
Ты — мой сад, сердце радо тебе.
Наслаждаюсь бесподобной твоей красотой.
Светел твой лик и разум сияет.
Полная чаша пред нами,
Это и есть упоение.
Я помню тебя в дни моей юности,
Я был озарен добротой твоей и любовью.
Наши таланты сломали оковы — и зазвучали звонкие песни.
Верю, близко свиданье после долгой разлуки.
Страх перед сплетнями пусть не пугает. Обними и прости.
Утоли мою жажду. Душа жадно стремится к чутким твоим весам.
Отрада мира (нузхат ад-дунйа̣, 2), луна небес (к̣амар ас-сама̣’, 2)
Средь мрака для странника.
Нет, нет, знаю — победа близка,
Я боль снесу, и сгинут козни таящего зло (кейд ал-ка̣ших̣, 4).
Приди в мой дом, открой лицо,
И свежесть я вдохну от твоих ароматных одежд.
Как видим, описание предмета любви в новой поэзии во многом традиционно. По-новому предстает предмет любви в стихотворении современного суданского поэта Мухтара Мухаммеда Мухтара:
Однажды поэт увидал танцовщицу красоты небывалой.
Она была весела, и улыбка не сходила с ее ослепительных уст.
Но показалось поэту, что за этой улыбкой скрывается грусть.
Красота и талант услаждали мне душу и взор,
Но печальная прелесть и во мне возбудила печаль.
Все прекрасно в тебе, о сестра в нос поющей газели!
Приближаешься ты, отступаешь,
Подчиняясь лишь только напеву,
И поешь ты, как птица, качаясь на краешке ветки,
С милым кокетством ступают полные ножки
Трепетно и ритмично,
Отвечая на зов напева.
Так, как сказка, гибка и прекрасна,
И движенья твои светлы и чисты, как серебро.
Танец твой красноречив, но понять мне его не дано.
Ты — полная гармония цветов в садовых кущах.
В тебе нашел я то, что я найти пытался в винных чашах.
Но вечер длился лишь мгновенье.
О, как бы я хотел его продлить!..
И снова вижу — на лице прелестном,
Запечатленном в сердце, знак печали.
Ты улыбаешься, но на лице твоем
Читаю ясно то, что ты сокрыть хотела.
Лицо — как рана сердца, прикрытая от любопытных глаз покровом из обмана.
Я так решил, но, может быть, ошибся, надеюсь, что ошибся, а вдруг…
В этом описании танцовщицы, «предмета любви», преобладают контрасты: красота, которая должна нести радость, возбуждает в поэте печаль; танцовщица подходит к поэту и отступает; лицо танцовщицы улыбается, но вместе с тем оно являет собой рану души и обман — то, что она хотела бы скрыть от поэта. Противопоставления рождают новые эпитеты: печальная красота (красота, обладающая печалями), улыбающееся лицо — рана души. Арабская поэзия широко пользуется контрастами и бинарными противопоставлениями, но в данном стихотворении Мухаммеда Мухтара они являются воссозданием современной художественной системы диссонансов, создающей сложный, противоречивый, драматический образ красавицы.
Многочисленные слова данной семантико-стилистической группы практически имеют одно общее лексическое значение — «предмет любви», являясь ситуативными синонимами с различными стилистическими оттенками. «Известно, что для обозначения одного объекта действительности (предмета, явления, признака и т. п.) могут употребляться как синонимы (слова, близкие по значению), так и слова с разными значениями, соотносимые с данным объектом действительности в определенном контексте. Их часто называют ситуативными синонимами» [33, с. 154]. Слова, обозначающие предмет любви, взаимозаменяемы, однако их невозможно рассматривать как полные и абсолютные синонимы. Взятые отдельно от поэтического контекста, они перестают быть синонимами. Следует различать прямой и образный смысл этих слов, когда в действие вступают и «контекстуальные сдвиги значения», и «приращение смысла» в поэтическом контексте [108, с. 49], и «преобразования, испытываемые словами в художественных текстах» [108, с. 64]. Замечания Ю. Д. Апресяна о квазисинонимичности стилистических синонимов применимы и для понимания данной проблемы. По его толкованию, квазисинонимы «имеют большую — в терминологическом смысле — общую часть, но не совпадают полностью» [14, с. 235], в их число попадают и «идеографические синонимы», и «аналоги» [14, с. 235].
Таким образом, метафорические выражения, эпитеты, сравнения, употребляемые в поэзии вместо простых тривиальных слов, могут рассматриваться как синонимы широкого плана, как синонимы поэтического контекста, поэтому и слова с далекими значениями подчас оказываются в поэтической речи синонимичными, тождественными по смыслу.
Шарль Балли писал: «…каждый носитель языка очень четко, хотя и бессознательно, ощущает факт множественности выразительных средств, которые группируются в нашей памяти вокруг соответствующих представлений и понятий; это и есть бессознательная синонимия» [20, с. 123]. Балли указывает на необходимость сначала выяснить общий смысл, присущий словам каждого синонимического ряда, и только затем изучать различия между синонимами. Касаясь вопроса об экспериментах на текстах, он подчеркивает: «…количество и разнообразие синонимов, которые обнаружатся при опыте, будет поистине удивительным» [20, с. 127], поскольку «в принципе все речевые факты, связанные общностью основного смысла, можно рассматривать как синонимы» [20, с. 169].
В поэзии постоянно сталкиваются прямые и переносные значения слов. Слова в переносном значении пополняют длинные синонимические ряды, в которых первым является слово, передающее основное понятие.