их текстах. Слово ваши имеет перевод «доносчик, ябедник, клеветник, сплетник, наветчик». В поэзии трубадуров персонажем, аналогичным этому, является lausengiers «льстец-клеветник», о котором М. Б. Мейлах пишет следующее: «Обследование нескольких сотен случаев употребления этого термина в песнях трубадуров приводит к выводу, что речь может идти лишь о совершенно фиктивном антикуртуазном корреляте куртуазных персонажей, обладающем ограниченным набором функций, которые в целом сводятся к разрушению любви… Проблема «клеветника» имеет, однако, еще один, как бы положительный аспект. Льстец-клеветник, постоянно угрожая разрушить любовь клеветой и доносами, может исполнять чисто структурную негативную роль, одновременно при этом как бы актуализируя эту любовь в свете нависшей над ней опасности… Клеветники персонифицируют в поэзии трубадуров препятствия, возникающие на пути истинного влюбленного, которые отдаляют куртуазную любовь от ее осуществления и тем самым сохраняют ее силу. Можно сказать, что если бы клеветников не было, то их следовало бы выдумать… сами трубадуры сознавали системный характер этого персонажа, обусловленный всей структурой куртуазного универсума» [94, с. 114-115]. Эти выводы вполне сопоставимы с теми, которые следуют из наблюдения над арабской лирической поэзией. Следует заметить, что близость характеристик куртуазного универсума у трубадуров к системе арабской любовной поэзии свидетельствует о несомненной их связи, следовательно, и о влиянии арабской поэзии и философии на трубадуров, на поэзию европейскую.
Наличие персонажа «вредитель» в лирической арабской поэзии, как пишет Б. Я. Шидфар, наводит на мысль о непосредственной связи любовных стихотворений газаль с эпосом: «вредитель» имеется в волшебных сказках разных народов [159, с. 219]. Так, у всех народов широко распространены сказки о чудесном противнике, которого герой побеждает, после этого женится на освобожденной им девушке, принцессе, царевне, при этом герою помогают чудесные помощники. Основные персонажи в арабских народных песнях и арабской лирике тоже таковы: герой, предмет любви, противник, помощник (об этой категории персонажей будет сказано ниже). В арабских песнях и стихотворениях об антагонисте, противнике, вредителе четко прослеживается нравоучение, они не лишены дидактического момента, что роднит лирическое произведение с народной сатирической, морализующей сказкой или басней. Здесь суть нравоучения обычно такая: «Тот, кто поверит и последует совету вредителя,— раскается, ему будет нанесен вред» или: «Тот, кто покидает любимого или любящего человека ради развлечения с другим, поступает неправильно и раскается».
Приведем примеры из классической и средневековой лирики — из стихов Меджнуна:
Что ж, возможно, сплетники (ва̄шӯна, 4) скажут,
Что я пылаю любовью (‘а̄шик, 3) к тебе.
Да, они правы — моя любовь (х̣абӣба, 2) — ты,
Даже если другим ты и не нравишься.
Из стихов Абу-л-Фараджа ал-Вава Дамасского:
Дай мне, приятель, вина — красного, как огонь!
Забудь, что твердят ханжи (‘аз̱ӯл, 4).
Разве не видишь, как ночь победила зной и свежий ветер повеял?
Из маввалей Йусуфа ал-Магриби:
Прошу, Аллах, завистника (х̣асӯд, 4) порази,
Ибо из-за него разрушился наш союз.Между нами был мир, а обернулся войной.Завистника, порицающего (ла̄ма̄, йалӯму, 4) и поутру, грыжей, Аллах, порази.
Аналогичные примеры мы находим в современной лирике на литературном и разговорном языках. Из стихов Ахмеда Рами:
О тот, благосклонность (рида̄’, 1) которого только мечта,
И бессонница (сухд, 3) из-за него — тоже мечта.
Даже охлаждения (джафа̄’, 3) его я теперь лишен (мах̣рӯм, 3).
Но пусть были бы долгими горькие дни:
То было прекрасное время — завистник (х̣а̄сид, 4) был и соперник (‘аз̱ӯл, 4).
Теперь ушел мой завистник (х̣усса̄д, 4) и скрылся куда-то соперник (‘ава̄з̱ил, 4).
Я, глупец, погасил огонь (на̄р, 3) и остался во тьме.
О ты, кто с легким сердцем принял разлуку (би‘а̄д, 3) со мной!
Ум мой в смятенье (их̣та̄р, 3):
Уж не буду я счастлив свиданьем (виc̣а̄л, 1) с тобой,
И слез не пролью при разлуке (хаджр, 3).
Ах, терзают мученья (‘аз̱а̄б, 3), утрата (х̣ирма̄н, 3),
И не сплю (сахра̄н, 3) я ночей.
А ты, словно призрак (т̣айф, 2), бродишь рядом со мной.
Изнываю от страсти (ваджд, 1) в бесплодной тоске,
И часто потоки слез бегут по щекам моим (дам‘ӣ ‘а-л-х̮удӯд джа̄рӣ, 3).
Из стихотворения Абдаллы ат-Таййиба «Слова соперниц»:
Соперницы (‘ава̄з̱ил, 4) укололи: она никогда не вернется,
И я почувствовал боль от ядовитых слов.
Но этим соперницам хуже,— они ведь завидуют ей (х̣асад, 4),
А сами, сказать по правде, в служанки ей не годятся.
Из тунисской народной поэзии:
Я встретил, гуляя, верного друга (рас̣ӣф, 2), и тотчас рядом со мной — соперник (‘аз̱ӯл, 4), соглядатай (рак̣ӣб, 4) и сплетник (ва̄шӣ. 4). И вырвался крик из раненого сердца — я лишился чувств.
Из египетской народной поэзии:
Желаю, газель (раша̄, 2) снискать твою похвалу, чтоб была ты довольна мной, как я доволен тобою.
Но пусть оставит тебя соперник (‘аз̱ӯл ал-байн, 4)
И пусть он навсегда позабудет про нас.
Судьба после долгих блужданий
Соединила меня с любимым.
Любимый моего сердца (х̣абӣб к̣алб-ӣ, 2) с соперниками (‘узза̄л,4) порвал,
И воскресла моя душа.
Ты, чаровница, пленяешь всех,
И наш клеветник (ва̄шӣ, 4) стал дружен с тобой.
Что, если б влюбленный (с̣абб, 3) не встретил тебя,
И эта любовь (хава̄, 1) не пришла бы ко мне!
В современной поэзии персонаж антагониста, вредителя часто терял свою абстрактно-символическую форму и выступал в конкретном виде — как жестокий эксплуататор, паша или бек. Образцом такого рода поэзии являются народные разбойничьи песни, баллады о кузенном браке, а также поэмы о борьбе феллахов против унижения и гнета.
Помощники лирического героя, врачеватели, посланники
В эту группу входит сравнительно небольшое число единиц:
т̣абӣб — лечащий, врач, мн. ат̣ибба или т̣убаба/т̣убба;
муда̄вӣ — лекарь, врач;
дава̄’ — лекарство;
расӯл — посланник;
марсӯл — посланник;
мирса̄л — посланник;
расӯл ал-г̣ара̄м — посланник любви;
к̣а̄д̣ӣ-л-хава̄ — судья любви;
к̣а̄д̣ӣ-л-г̣ара̄м — судья любви;
ра̄к̣ӣ — заклинатель, волшебник;
‘а̄’ид — посещающий больного от любви, мн. ‘увва̄д;
ахл ал-вафа̄’ — люди верности, верный любимый.
Примеры из египетских народных песен:
О, полная луна (бадр, 2), гордишься пред влюбленным (с̣абб, 3),
Но у тебя одно кокетство (дала̄л, 2).
Судья любви (к̣а̄д̣ӣ-л-г̣ара̄м, 5) позволил — быть равнодушной (джафа̄’, 3) ко мне.
Твое лицо ясно (ваджх вад̣д̣а̄х̣, 2) так, что если увидит тебя луна, то скроется.
О, полная луна (бадр, 2), будь благосклонна к больному (‘алӣл, 3).
Он изнурен (муд̣на̄, 3) из-за любви к тебе.
Скорей явись — терпение иссякло.
Судья любви (к̣а̄дӣ-л-хава̄, 5), остановись и жалобе внемли;
Взгляни, как исхудал (инсик̣а̄м, 3).
Взгляни, как я страдаю от любви ('ишк, 1) —
В мое же сердце мечут стрелы взоров.
Относительно персонажа «судья любви» существуют различные толкования. Так, Захау в книге «Арабские песни из Месопотамии» пишет, что судьей любви в одном маввале бейрутского собрания назван некий Нааман — вероятно, известный в то время певец или поэт [179, с. 45]. В другой, египетской, песне говорится:
Врач (т̣абӣб, 5) осмотрел меня и спросил: «Что же с тобой?» «Огонь любви (на̄р ал-г̣ара̄м, 3) разгорелся в сердце моем». «Лекарство (дава̄’, 5) — сказал он,— трава, которая есть у меня». «Не надо мне трав, лекарство (дава̄’, 5) у той, кого я люблю. Оставь же меня умереть от этой любви (хава̄, 1) к ненаглядной (х̣ибб, 2)».
Из тунисских народных песен:
Ответь, о гордая красавица (х̮андӯд, 2, Тунис), любовью,
О, властительница черных очей (умм ‘уйӯн сӯд, 2).
Я взрывом пороха сражен (мад̣рӯб би-л-ба̄рӯд, 3),
а врачи (т̣убба, 5) думают меня вылечить.
Из иракских народных песен:
О, верные любви (ахл ал-вафа̄’, 5), вы, только вы врачуете раны (джарх̣, 3) любви (вида̄д, 1).
Люди знают всех в этих краях и увидели нас.
Боюсь, что теперь они бросят меня в море любви (бах̣р ал-г̣ара̄м, 1), как исцелиться тогда?
То, что было в моей душе, сломалось — душа болит.
Разлука и молва лишь углубили рану — она болит.
Зельем (дава̄’, 5) врачуют раны от удара меча —
Раненный словом жестоким неисцелим.
Семантико-стилистическая группа слов, обозначающих помощников лирического героя, врачевателей, посланников, дает еще одно основание полагать, что арабский жанр газал связан с развитием эпоса. Мы уже указывали на высказывание Б. Я. Шидфар, что на эту мысль наводит наличие в газале очень древнего эпического персонажа «вредителя», известного в волшебных сказках разных народов [159, с. 219]. Аналогичен и персонаж «помощника».