РОА эту самую еще и не слышали. Но оказалось, немцы уже набирали бандитские группы, обряжали в нашу форму и внедряли в леса для действий против партизан.
Я, конечно, об этом понятия не имела и, очнувшись среди своих, как я посчитала, перво-наперво разревелась от радости… Потом спрашиваю, где командир. «Пойдешь с нами, представим тебя командиру», — говорят. Спрашиваю: «Вы что же, партизаны или воинская часть?» «Как хочешь, так и понимай, — смеются. — А ты кто такая?» И уж сама не знаю почему — я же никак их не заподозрила, — но почему-то ничего им не сказала про себя. «Командиру, — говорю, — скажу, кто я такая». И так я уверенно себя держала, что они и не стали допытываться.
Повели они меня с собой. Путь был очень долгий, в глубь лесов. Они меня подкармливали и, кажется, считали, что я какая-то важная птица.
У меня и в мыслях не было, что это не наши. И тем более, когда они привели меня в ихний лесной лагерь. Все в нашей форме, все по-русски говорят. В котле на костре каша варится. Живут в землянках, у некоторых часовые выставлены.
Отвели меня к командиру. Землянка на две части разделена, в первой половине девушка-ординарец, тоже в нашей форме. Говорит мне, чтоб я подождала здесь, пока командир освободится. Сижу.
Открывается дверка во вторую половину, и выходят двое: один — с нашими лейтенантскими шпалами на петлицах, другой… в полной немецкой форме, тоже лейтенант. Ну, думаю, переодетый, и ловко так!
Оба вышли из землянки. А я спрашиваю девушку: «Кто ж из них ваш командир?» Она отвечает: «Наши — все русские. Немцы, конечно, нами командуют, да сами не идут… Наших посылают против партизан».
И в этот момент можете себе представить, что в моей бедной голове закрутилось. А соображать долго времени нет! Вот-вот лейтенант вернется и сразу: кто я, откуда, зачем…
Вернулся командир, позвал меня. И начинается такой разговор:
«Ты партизанская разведчица… Кто тебя послал?»
«Немецкая школа разведчиков «Желтый слон».
«Куда?»
«В партизанский отряд квадрат…» — называю, как затвердила по карте.
«Чем можешь доказать?»
«Чем угодно. Спрашивайте».
«Кто начальник школы?»
Я ответила.
«Ну это, — говорит, — тебе могли и партизаны сказать: не велик секрет».
«Возможно, — говорю, — но вряд ли партизаны знают, что три дня назад в части «Желтый слон» было чепе: стоявший на посту солдат Енкерман прострелил себе ногу. А вы, возможно, узнаете, если имеете связь… И еще могу описать каждого из тех, кто нас учил…»
Он засмеялся — поверил.
«А как же ты вместо партизан к нам попала?»
Я рассказала все как есть. Тут уж без обмана.
«Что ж с тобой делать? — говорит. — Ты раненого перевязать сумеешь? Из боя вытащить?»
«Сумею».
«Ну, останешься у нас. Не бойся: тебе зачтется».
Ну как я потом узнала, ихний отряд был здорово потрепан и они думали какое-то время отсидеться.
Оказалось, у них есть рация, и, возможно, они проверили, говорю ли я им правду.
Вот так вместо партизан я попала в банду предателей, и, скажу вам, это было даже хуже, чем в «Желтом слоне».
Из кого этот отряд состоял? Дезертиры из Красной Армии, уголовники, были даже из русских эмигрантов… Словом, которые потом объявились под знаменем власовцев.
Состояние мое было мрачное: ну что можно при таких обстоятельствах предпринять? И можно ли будет перебежать даже во время операции против партизан: этих бандюков послушать, так и всякую надежду потеряешь.
Хотя всех и натаскивали на строжайшую бдительность, но люди все же от безделья разлагались. Сколько раз я видела, как на посту спят, а то и вовсе уходят. И пили беспросветно.
Одним словом, в одну распрекрасную ночь конный партизанский отряд ударил по лагерю.
Партизаны, конечно, имели все данные о нашем расположении, и надо же — мне и в голову не пришло, что среди всего этого сброда были и наши люди.
Ночной бой был короткий, мало кто из предателей ушел. Командира убили. А нашу палатку с ранеными засыпало землей, еле откопали.
Ну а потом… Потом я уж с партизанами. Пока не вышли из лесов. И эта жизнь партизанская, в ней свои были и беды и радости… Но это уже, как у всех. Про это много рассказывали и писали. Я и партизанскую медаль имею, первой степени…
Вот так. А Шепилова немцы выследили и расстреляли.
Вспоминая теперь Машин рассказ и даже мысленно воспроизводя ее интонацию, Иван Петрович подумал, что еще многого они друг о друге не знают. Что касается их прошлого, главным образом все-таки военного. И значит, была их жизнь богата событиями и переживаниями. Годами жили они благородными стремлениями вместе со всей страной: сначала изгнать интервентов с родной земли, потом — освободить другие народы от фашизма.
И огромное счастье, что они с Машей участвовали в этом. Даже одним этим можно жить. Но все-таки живут они не прошлым. И Дробитько поймал себя на мысли, которая раньше показалась бы ему чуждой: сегодняшняя жизнь вытекает из прошлого, из истоков там, на высоте. На высоте, взятой ими десятилетия назад. И сколько бы ни длилась жизнь, истоки эти незабываемы.
На этой мысли он остановился, как останавливается человек перед чем-то отрадным для него, стараясь задержаться подольше, продлить эту минуту душевного покоя.
И тут прозвучал телефонный звонок. Иван Петрович зажег лампу на тумбочке у постели и машинально взглянул на часы: было два часа двадцать минут пополуночи. «Что-нибудь на бульваре!» — мельком подумал он, беря трубку.
В ней через треск и нервные короткие звоночки прорывалось бессвязное: он уловил слово «Заозерье». И с этой минуты мелкая зябкая дрожь проняла его с головы до ног.
— Говорите, говорите! — кричал он, но все вдруг замолкло, словно отключилось не только Заозерье, но весь мир.
Он опустил трубку на рычаг и отер концом простыни холодный пот со лба. Позже он сам удивился той точности, с которой уже в эту минуту знал, что произошло несчастье.
И ждал. Ему показалось: очень долго. Снова раздался звонок.
— Говорите с Заозерьем! — произнес женский голос, и тотчас другой, захлебывающийся то ли от спешки то ли от волнения, но внятно, убийственно внятно проговорил:
— Иван Петрович! В лагере несчастный случай. Геннадий — в больнице.
— Жив? — перебил Дробитько.
— Жив, жив, — несколько раз повторил голос. — Он в районной больнице. От станции…
— Я поеду на машине. Говорите, как доехать до больницы…
Женщина не могла объяснить, трубку взял кто-то, толково объяснивший маршрут…
— Вы не врач? — с надеждой спросил Дробитько.
— Нет, все врачи действуют…
Иван Петрович не спросил ничего больше. Он тут же позвонил домой заведующему гаражом треста.
Пока он одевался, машина просигналила под окном. Дождь все шел. Дробитько сел рядом с водителем и сейчас только увидел, что за рулем завгар Максим Львович.
— Что там могло стрястись? — спросил он спустя некоторое время.
— Ничего не знаю, — Дробитько снова замолчал.
Сейчас он уже казнил себя за то, что не спросил хотя бы, что же случилось. Что могло… Думать об этом было мучительно и бесполезно.
Дождь барабанил по верху машины, «дворник» метался по ветровому стеклу, как безумный. Завгар шел на недозволенной скорости, и ото всего исходило ощущение неизвестной и неотвратимой опасности, укрывающейся за словами «врачи действуют».
Где-то им надо было свернуть с магистрали на боковую дорогу, сверились по дорожным знакам: поворот был уже близок.
— Проедем ли там? — усомнился Дробитько.
— Должны. Дождь ведь не сутки хлещет. А дорога мощеная, не размокнет. — Завгар пояснил: — Я сам потому и поехал, что тут каждый камешек знаю. В Заозерье.
«Хоть в чем-то удачно», — смутно подумалось Дробитько. Волнение его то нарастало, то утихало несколько: полная неизвестность бросала его то в жар, то в холод. И в конце концов он сосредоточил всю свою волю на том, чтобы не рисовать себе мысленно картины одна другой ужасней, а быстрое движение успокаивало хотя бы неуклонным приближением к цели.
Около одноэтажного приземистого здания районной больницы стояли две легковые и одна машина скорой помощи. Все окна в доме были освещены.
Едва они подъехали, из дверей выбежала женщина в плаще поверх белого халата. Узнав, что приехал отец Геннадия, она облегченно выдохнула: «Теперь уже все родители здесь».
Пока Иван Петрович скидывал плащ-палатку, она успела еще сказать, что главврач просил всех ждать у него в кабинете и что только что привезли из Москвы «очень-очень… самого главного… консультанта по ожогам…».
Слово «ожог» хоть и вносило какую-то ясность, но не ту, которая могла бы успокоить или подкинуть хоть самый краешек надежды.
— Как состояние? — не надеясь, впрочем, на ответ, спросил Дробитько, на ходу одергивая на себе наспех напяленный китель.
— Серьезное, — ответила женщина. — А точнее, — спохватилась она, — когда врачи выйдут…
Иван Петрович открыл дверь с табличкой «Главный врач» и вошел в комнату, где, как показалось ему, горел ослепительно ярко свет, и лица людей сразу бросились ему в глаза. Они увиделись серыми, с расширенными зрачками, и он подумал, что и у него, верно, такое же. Здесь было четверо мужчин и одна женщина. Все сразу заговорили с Иваном Петровичем, и он понял, что они тут уже все переговорили, передумали, перебрали все известные им обстоятельства. И теперь хотят, чтобы и он участвовал в их надеждах и опасениях, как будто несчастье, объединившее их, должно было распределиться поровну.
Из присутствующих выделялся человек лет сорока, атлетического сложения и с запоминающимся лицом, которое показалось Дробитько знакомым. Он тоже узнал Ивана Петровича.
— Я — отец Майи Крупиной. Помните, мы их вместе провожали в позапрошлом году. Вот они и здесь вместе, — горько добавил он.
Из реплик остальных Иван Петрович мало что понял и, отведя в сторону Крупина, ожидал… Ожидал, не будучи в силах сам спрашивать. Только одно слово «ожог» и застряло в его сознании, ничего не объясняя и даже не подсказывая.