Она дотянулась до муфты, упавшей на пол, достала конверт с векселем:
— Я не возьму его.
— Почему?
— Не хочу, чтобы ты думал, что я тебя использую.
Первый раз назвала на «ты»…
— А что еще со мной делать? Использовать, конечно. — Клим кинул вексель в печь.
Нина придвинулась, положила голову ему на грудь:
— У тебя так сердце грохочет…
— Неудивительно.
Обнять, целовать ямочку на затылке, висок, уголки губ. Проваливаться в свои легендарные сны, с восторгом узнавать их, — и тут же терять ход мысли, ход времени. «Ниночка, Ниночка…» — выдыхать с усилием.
Она вдруг встала; закинув руки за голову, вынула одну за другой шпильки, сунула их в карман, распустила крючки на траурном платье и спустила его на пол.
Села на кровать — совсем иная в белой рубашке и панталонах.
— Иди ко мне.
Развязала Климу галстук, расстегнула пуговицы на жилете.
Скрип ступеней на лестнице заставил их вздрогнуть. В щели под дверью мелькнул отблеск свечи.
— От-т ссыльно-каторжный… — ворчала Мариша. — Лампочку-то, поди, не выключил: счет набежит — не расплатишься. — Она подергала запертую на задвижку дверь. — Ба, так ты не уехал, что ли?
— Я сплю, — подал голос Клим.
— Как же это? Поезд отменили?
— Мариша, я сплю!!!
— Ну ладно, ладно… Завтра расскажешь. — Маришины вздохи и шарканье туфель затихли внизу.
Нина — еще более разгоряченная от того, что их могли застать, — стянула рубашку через голову. Взглянула победно, откинула кудри с высоко вздымавшейся груди и потянула завязки на тонких узорчатых панталонах.
«Любовь моя… Никуда от тебя не уеду…»
Дали электричество — в ванной загорелся свет. Мариша была права — Клим действительно не повернул выключатель.
Нина, вытянувшись, лежала на спине — глаза закрыты, пальцы стиснули край простыни. Клим ткнулся лбом ей в плечо:
— Тебе попить принести?
Она чуть заметно покачала головой.
Шатаясь, Клим направился в ванную. Открыл кран, глотнул с ладони ледяной воды, посмотрел на себя в зеркале. В собственное счастье было трудно поверить.
Глава 11
1
О том, что власть в Нижнем Новгороде переменилась, Жора узнал от старой графини. Софья Карловна вошла в его комнату (чего раньше никогда не делала) и громко спросила, где Нина.
— Вы знаете, молодой человек, что она не ночевала дома?
Жора нахмурился:
— В смысле?
Старая графиня поджала губы:
— Надо говорить не «В смысле?», а «Что вы имеете в виду?». Ваша сестра ушла вчера и до сих пор не вернулась. И я бы советовала вам разыскать ее, потому что в городе очередная революция и в Кремле засел какой-то Военно-революционный штаб.
В дверях появилась насмерть перепуганная Фурия Скипидаровна:
— Это все большевики, немецкие агенты… Кайзер Вильгельм нарочно их прислал, чтобы они свергли законное правительство и передали Россию немцам.
— Люди за ними не пойдут! — проговорил Жора.
Графиня смерила его пронзительным взглядом:
— Боюсь, вы, молодой человек, мало что понимаете в людях. Они вообще ни за кем не ходят, если у них есть такая возможность: они сидят по домам и выжидают, чем кончится дело. А разбойники тем временем…
Жора бросился в прихожую к телефону. Надо позвонить Елене, Матвею Львовичу… хоть кому-нибудь… Но телефонный аппарат был отключен.
— Напрасно беспокоиться изволите, — сказала Клавдия, появляясь из кухни. — Телефоны нигде не работают — я уж с соседками поговорила.
Жора подскочил к ней:
— Вы были в городе? Что там?
— Митинги. Истопник Поляковых с утра ходил на Благовещенскую, говорит, десять тысяч рыл собралось. В семинарии юнкера засели с пулеметами — будут оборонять контрреволюцию.
Жора схватил с вешалки шинель и фуражку и выбежал на улицу.
Ночью выпал первый снег, но быстро растаял: только кое где на заборах и в канавах виднелись белые хлопья. В небе неслись похожие на дым тучи. И пахло дымом.
Извозчиков нигде не было видно. Жора свернул к Похвалинскому съезду, потом на Малую Покровскую. Перепуганный до смерти город: прохожих — раз-два и обчелся, и те идут торопливо, будто что-то украли. У афишной тумбы, обклеенной прокламациями, собралась беспомощная кучка народу.
— Кто победил-то?
— Черт его знает. Кажется, Ленин у них за главного.
— Да что вы брешете?! Ленин давно в Германию уплыл, немцы за ним крейсер прислали.
— А наша булочная открыта? Или опять хлеба не будет?
— Самое ужасное — этих большевиков никто не выбирал. По какому праву они узурпировали власть?
Чем ближе к Благовещенской, тем чаще попадались солдаты. Напротив Дворянского собрания горел костер, в кругу гогочущих, притоптывающих от холода матросов плясала пьяная девка.
— Цыпленок жареный, цыпленок пареный пошел на речку погулять, — вопила она, по-цыгански потрясая грудями.
Жора попятился, наткнулся на безногого инвалида.
— У, буржуенок! — замахнулся тот костылем.
На Благовещенской гремел митинг. Лес штыков — будто вся площадь ощетинилась стальными иглами.
Бородатый мужик в грязной поддевке влез на постамент памятника Александру Второму:
— Скоро в России не будет ни одного неграмотного! Мы проведем электричество даже в самые глухие деревни. Не только Европа, но и Америка будут завидовать нам!
— Ура-а-а! — стонала толпа, осипшая, но довольная. Рожи хамские, пьяные, бессмысленные.
На мостовой валялись втоптанные в грязь листовки: «Вся власть Советам!», «Бей жидов!», «Да здравствует Учредительное собрание!»
Жора хотел пробраться к семинарии, но там стоял кордон красногвардейцев.
— Проваливай, щенок!
В распахнутых окнах верхних этажей торчали пулеметы. Изредка показывались фуражки юнкеров.
Снова пошел снег.
— Купин, ты?
Жора оглянулся. К нему подбежал Коля Рукавицын, одноклассник.
— Надо в Думу идти! — горячо зашептал он. — Они там забаррикадировались.
— Кто «они»? — не понял Жора.
— Наши!
2
Нарядное здание городской Думы никто не охранял. Жора потянул на себя высокую дверь, та со скрипом поддалась. В сумрачном вестибюле перед большой мраморной лестницей была навалена гора конторской мебели. Жора задел ногой рассыпанные по полу патроны — они покатились в разные стороны.
— Кто такие? — крикнул мальчишеский голос. Из-за баррикады показался красноухий паренек лет пятнадцати, с отломанной от стула ножкой вместо дубины.
Жора не знал, как представиться.
— Свои! — сказал он, и караульный сразу ему поверил.
Его звали Саней, он учился во Владимирском реальном училище.
— Я тут с утра сижу. Вот свисток дали, велели свистеть, если что.
Жора растерянно смотрел на дурацкую баррикаду, на висевший на ботиночном шнурке свисток. Холодок потек по спине — так бездарно, бессильно было организовано сопротивление!
— А где все?
— Наверху: создают Комитет защиты Родины и революции. Вы сходите послушайте.
Жора с Рукавицыным перебрались через баррикаду, поднялись по лестнице. У распахнутых дверей зала заседаний толпились бледные чиновники. Гудели голоса, кто-то шнырял взад-вперед. Под огромной, во всю стену, картиной «Воззвание Минина к нижегородцам» сидели комитетчики — толстобрюхие, в галстуках и пенсне… Как они будут бороться с вооруженными солдатами?
Между Рукавицыным и Жорой протиснулся взъерошенный директор гимназии:
— Очень хорошо, господа, что вы пришли исполнить свой гражданский долг. Все живые силы города нынче здесь.
Они переглянулись: раньше директор их только оболтусами ругал.
Жора попытался сосчитать собравшихся: сто человек, не больше. А за высокими окнами на площади ревела многотысячная толпа.
По лестнице гремя шпорами взбежал офицер. Лицо его было мокро то ли от растаявшего снега, то ли от испарины. Перед ним расступились.
— Большевики арестовали начальника гарнизона Змиева! Он передал на волю обращение к жителям, его надо срочно отпечатать и распространить.
Повисла тяжелая пауза, но вскоре директор гимназии уже диктовал обращение смертельно бледным машинисткам:
— «Петроград занят правительственными войсками, большевистские солдаты бегут. Московский Кремль также полностью очищен. Нижегородская губерния объявляется на военном положении. Я призываю граждан не поддаваться панике и провокациям и надлежащим образом исполнять все распоряжения законной власти».
Лица сразу повеселели, поднялся шум, суета; офицеру принесли горячего чаю.
— Вы ведь, верно, не завтракали.
— Нам нужны добровольцы, чтобы отнести текст в типографии! — поднявшись на носки, закричал директор.
Рукавицын толкнул Жору в бок:
— Давай мы!
— Мне сестру надо разыскать… — начал Жора, но тут же спохватился: личное потом.
Колю Рукавицына направили в типографию газеты «Волгарь», а Жору — в «Нижегородский листок». Он помчался по Большой Покровской, сжимая в кармане заветную бумагу. Но в редакцию его не пустили: матрос в распахнутом на груди бушлате преградил ему путь:
— Вали отседа!
— Вы не имеете права меня задерживать! — громко крикнул Жора. — Где ваш мандат?
Тот похлопал по деревянной кобуре, висевшей у него на поясе:
— Вот мой мандат. Хошь, в лоб двину?
На занесенной снегом улице лежала мертвая кошка, только что пристреленная. Рядом, виляя задом, прогуливалась ворона. Перья на ее хвосте при каждом шаге меняли цвет: отливали то сизым, то черным. Лапы оставляли темные звездочки-следы.
Жора в растерянности стоял у дороги. Куда идти? Назад в Думу? Или искать другую типографию? На него чуть не наткнулся доктор Саблин — он шел без шапки, без трости, прижимая к окровавленному лицу носовой платок.
— Что с вами, Варфоломей Иванович? — охнул Жора.
Доктор остановился, глаза его смотрели дико:
— Средь бела дня грабили женщину — представляете? Трое солдат! Я вступился… — Доктор не договорил и махнул рукой. — Вы как?