Колыхались занавески, тихо побрякивала эмалированная кружка, оставленная на столе.
Внезапный стук в дверь:
— Всем подняться! Проверка документов!
Варфоломей Иванович так резко вскочил, что ударился головой о багажную полку.
Графиня зажгла огарок, поставленный в консервную банку.
— Что там? — спросил Клим.
— Не знаю… Наверное, опять дезертиров ловят.
В соседних купе зашевелились. Проводник ходил по коридору:
— Товарищи, поторапливайтесь!
Саблин спустился вниз, сел рядом с Софьей Карловной. Она накрылась накинутой задом наперед шинелью: во время проверок ее всегда бил озноб.
Клим приоткрыл дверь и выглянул наружу:
— Да тут целый съезд солдатских депутатов! Варфоломей Иванович, давайте документы.
Саблин сунул ему истрепавшиеся бумаги. Дверь отъехала в сторону.
— Здесь у нас агитаторы, — сказал проводник, обращаясь к кому-то в коридоре.
За ним теснились красноармейцы, еще какие-то люди.
— Доброй ночи. Извините, что побеспокоили.
Клим зевнул в кулак:
— Ничего.
Проводник вновь оглянулся, солдаты расступились, и в купе вошел… Осип.
Он все понял. Саблин в оцепенении слушал глухие удары сердца: «Вот и приехали…» Но Осип смотрел не на него, а на Клима.
— Так-так… Что ж ты Нинку с собой взял? — насмешливо спросил он. — Не боишься, что ее тут пристрелят?
Клим молчал, прикусив губу. Осип выдернул у него из рук документы, достал карманный фонарь и внимательно просмотрел бумаги. Потом с усилием разорвал всю пачку — и пропуска, и аргентинский паспорт.
Лицо его исказилось от нервной гримасы. Он направил фонарь Климу в глаза.
— Мне как сказали, что ты в четвертом вагоне, я сразу сюда… Вот, думал, дружка своего встречу — вместе на фронт поедем. — Осип обернулся к красноармейцам: — Они к белым пробираются — семейно, так сказать. Вы, Варфоломей Иванович, тоже к Деникину собрались? Любочка не нужна оказалась?
Саблин дергал себя за ворот гимнастерки, будто тот душил его.
— Обыскать здесь всё! — приказал Осип солдатам. — Прощупайте одежду, драгоценные камни могут быть в карандашах, в свечках, в хлебе; монеты прячут в подметках или обтягивают тканью и пришивают вместо пуговиц. А ты на выход, — приказал он Климу.
Нина вцепилась в него:
— Нет! Пожалуйста… не надо!
Осип отшвырнул ее так, что она ударилась о стол.
— Господа, да вы с ума сошли! — ахнула Софья Карловна.
Клима выволокли наружу.
— Стойте! — закричал Саблин. Растолкав солдат, он рванулся следом в коридор, в громыхающий тамбур.
— Открой дверь, чтоб кровью тут не напачкать, — велел Осип насмерть перепуганному проводнику.
Распахнутая дверь клацнула об обшарпанную стену. Пахнуло холодным воздухом, громче застучали колеса. Над прыгающей кромкой леса зеленело предрассветное небо.
Клима поставили к двери. Осип сунул фонарь проводнику: «Будешь светить» — и вытащил из кобуры револьвер.
— Другов, не смейте! — заорал Саблин, схватив его за руку.
Грохнул выстрел, и Клим выпал из вагона. Из купе донесся отчаянный женский вой.
Осип не спеша застегнул кобуру и вдруг с силой ударил доктора кулаком в голову. Тот ничком повалился на заплеванный пол.
— Товарищ Другов, у них спирт в ящике! — закричали из купе.
Проводник, трепеща всем телом, заглядывал Осипу в глаза:
— Поверьте, я не знал, что они перебежчики!
— Смотреть надо было, — сквозь зубы проговорил Осип и пошел прочь.
Глава 37
1
Саблина, Нину и Софью Карловну высадили на безымянной станции и отвели на военно-контрольный пункт, помещавшийся в реквизированном элеваторе. Кругом валялось зерно, его втаптывали в грязь, лошади красных конников тянулись к нему губами. Вдали время от времени грохотали пушки.
Арестантов содержали в помещении конторы — всех вместе: и мужчин, и женщин. В дверях сидел конвоир, матрос в рваных брюках: вместо винтовки — топор, на бескозырке надпись, сделанная от руки: «Красный террор».
— Это что же, название корабля? — спросил Саблин.
— Это наша программа.
Графиня хлопотала вокруг помертвевшей Нины:
— Хотите, я воды для вас попрошу?
Нина не смотрела на нее. В лице ни кровинки, зрачки расширились до того, что глаза казались черными.
Варфоломей Иванович сам не мог до конца осознать то, что случилось. Как Осип оказался в их вагоне? За что он убил Клима? Застрелил человека и исчез, не проявив ни малейшего интереса к оставшимся преступникам.
Клима было жалко до спазма в горле… Вот ведь — прилетел, растормошил всех, влюбил в себя эту невезучую девочку, Нину Васильевну…
Саблин обрывал себя: «Тебя самого расстреляют через пару часов. Эх, Любочка… Ведь ты выбрала убийцу, он вернется, а тебя даже защитить будет некому…»
Надписи на стенах:
…Сижу 26 дней. За что — не знаю.
…Здесь был Исидор Крюков, невиновный камердинер.
…Хохочут дьяволы на страже, и алебарды их в крови[34].
Арестантов было человек тридцать. Некоторые рассказывали, за что их взяли: семидесятилетнего старика, бывшего сельского старшину, — за то, что, заслышав о приближении белых, надел медаль.
— Красные решили испытать, кто за них, а кто за Деникина: обрядили своих солдат в трофейные погоны и целым отрядом пришли к нам в село. Мы сперва не поверили, а потом собрались перед церковью, поп молебен отслужил. Командир сказал: «Кто хочет пойти добровольцем — записывайся по одному». Человек десять записалось, их потом шлепнули, а меня — сюда.
«Шлепнули» — как насекомое. Именно этим словечком все чаще обозначали смерть.
Двое мужиков приехали из деревни с полупудовой бочкой соленых грибов: надеялись поменять ее на серпы. Их взяли за спекуляцию.
Растрепанная женщина, явно шизофренического типа, беспрерывно жаловалась на племянницу, которая донесла на нее: мол, тетка выращивает в палисаднике цветы, чтобы дарить их белым победителям.
— Она дом мой хотела захватить! Чтобы меня в расход, а ей георгины мои достались! — кричала она и клала земные поклоны. — Господи, накажи ее! Пусть она ослепнет, пусть сдохнет!
Саблин стоял у окна и смотрел, как по улице тянутся бесконечные обозы: город спешно эвакуировался. Надежды на освобождение не было: матрос сказал, что всех арестованных перебьют — не тащить же их с собой в тыл! Он нервничал и то и дело уходил с поста, чтобы узнать, когда будут эвакуировать военно-контрольный пункт. Вместо него оставался солдат, вооруженный наганом.
Саблин горел, будто все его тело было охвачено воспалением. «Неужели убьют?» — тупо стучало в мозгу, и тут же вскипала жажда протеста: «Надо что-то делать… Надо бороться…»
Он долго приглядывался к оставшемуся конвоиру. Лет сорок пять, лицо загорелое, обветренное, под глазами мешки, на ноздре выпуклая родинка. Конвоир сидел в дверях и от нечего делать плевал себе под ноги, стараясь, чтобы слюна растянулась до самой земли. Поговорить с ним? Запугать? Сказать, что все уехали и бросили его одного?
Окно разлетелось от удара снаружи. Арестанты испуганно вскочили. «Красный террорист» бил стекла обухом топора:
— Чтоб белякам не досталось!
Солдат с родинкой кинулся к нему:
— Ты чего, дурной?! Мы, может, еще вернемся — как будем зимовать?
Саблин сунулся к выходу, но конвоир тут же нацелил на него наган:
— А ну назад!
«Террорист» что-то долго рассказывал на ухо своему подельнику. Голоса арестантов смолкли: все смотрели на конвоиров, пытаясь угадать, что они затевают. На улице уже никого не было, только изредка галопом проносились вестовые.
Обед не принесли, и «красный террорист» опять сорвался и убежал.
Стараясь держаться прямо, растягивая губы в фальшивую улыбку, Варфоломей Иванович направился к конвоиру:
— Слышь, а я ведь тебя знаю… Ты откуда будешь?
Солдат угрюмо зыркнул на него:
— Владимирский.
— А деревня?
— Кострово.
— Точно! — обрадовался Варфоломей Иванович. — Я ж туда в отпуск приезжал! Жил у старухи… как ее? Ну горбатая такая!
Солдат поднял брови:
— Баба Нюра, что ль?
— Ну! Ты давно там был? Как она?
— Чего ей сделается? Живет себе… Моя изба от нее через два двора.
Саблин ухарски стукнул его по плечу:
— Да мы с тобой получается сродни! Вот где встретиться довелось!
Солдата звали Демьяном. Он подробно рассказал и о Кострове, и о бабе Нюре, и о своей семье. Саблин, сам на себя удивляясь, вдохновенно врал, что во время войны с Германией сражался на том же фронте, что и Демьян, и даже ранение получил в ногу. Вспоминали бои, ругали командиров и жаловались на гнилые шинели: чуть полой зацепишься — все трещит по швам.
Лишь бы проклятый матрос не вернулся! Краем глаза Саблин поглядывал за окно.
— Слышь, Демьян, а чего этот, с топором, все время тобой распоряжается? Он что, бывший офицер?
Конвоир хмыкнул:
— Да какой из Саньки офицер?! Он и не матрос даже, бескозырку для виду носит — хочет, чтобы его беспощадным считали. Пошел пулемет просить, чтобы вас всех…
— Так ты что, в меня стрелять будешь? — проговорил Саблин, глядя конвоиру в глаза.
Демьян отвернулся:
— Да ну тебя!
— Или Саньке позволишь?
Конвоир быстро выглянул на улицу — никого.
— Тикай отсюда, — глухим шепотом произнес он. — А за меня не боись: мне ничего не будет. На тех, кого с утра привели, бумаги не выправляли. Скажу: не было такого.
— А они? — Саблин показал на притихших арестантов. — Они ведь могут доложить, что ты меня выпустил. Давай уж всех разом отправим по домам, а? Ну чего горе-то плодить? И сам беги отсюда: белые придут — они тебя к стенке поставят.
2
Площадь перед церковью была запружена народом. Стоя на телеге, большевистский оратор призывал баб и ребятишек не поддаваться на провокации: