– Для нас важнее всего, – говорит Михаловский, – что это подтверждает портретную достоверность фрески.
Так был заполнен еще один пробел в фарасской картине, которую пытается воссоздать экспедиция. В результате исследования фресок, надписей, содержимого погребений всплывает образ древней, позабытой метрополии епископов, древнего Пахораса, резиденции христианских наместников в те времена, когда никто еще не слышал ничего о Польше.
Уже в третий раз Рогальский находится в этих краях. В 1958/59 и 1962 годах он принимал участие в польско-египетских антропологических экспедициях: сперва в Мерса-Матрухе на побережье Средиземного моря и в оазисе Сива, а затем – в оазисе Файюм и в Дельте. Профессор особенно интересуется палеопатологией, то есть исследованием болезней и причин смерти в прошлом. В оазисе Сива, например, ему удалось обнаружить очень интересные данные, свидетельствующие о продолжительности жизни людей в древнем Египте. Большинство женщин умирали в возрасте 16-17 лет, не удивительно поэтому, что население страны росло чрезвычайно медленно. Мужчины жили несколько дольше, от 30 до 40 лет. Много женщин умирало при родах. Детская смертность была также очень велика. Ныне мужчины в оазисе Сива живут приблизительно столько же, сколько и тогда, зато женщины живут дольше. Однако детская смертность все еще большая. Летние поносы и острые заболевания пищеварительного тракта, вызываемые главным образом нашествием мух, косят население.
Профессор Михаловский – сторонник комплексных исследований. Еще до войны, в Эдфу, он обеспечил себе сотрудничество антрополога. Поэтому он и пригласил Рогальского в Фарас. Задача последнего – антропологическое исследование останков епископов. Это интересная работа, так как священники были людьми, вошедшими в историю. Первые же партии обнаруженных скелетов навели на интересные мысли. Например, у двух из пяти скелетов, найденных в так называемой гробнице Иоанна, были обнаружены изменения костяка, окостенения позвоночника, деформирующий артрит. Эти люди были не в состоянии сгибаться, а один из них был всегда сгорблен.
– Не исключено, – утверждает Рогальский, – что увечье и деформация были тогда неизбежным уделом священников. Они обнаружены у епископов Игнатия, Тамера, Матфея и других. Так как эти деформации у всех одинаковы, то следует предполагать, что они возникли под влиянием местного климата. Быть может, воды Нила были широко разлиты в те времена? Солончаковое озеро не высохло еще в такой степени, как сейчас, и церковь была окружена болотами. Не подлежит сомнению, что этим болезням способствовали и антигигиенические условия жизни.
Исследование погребений свидетельствует и о житейских неприятностях. Жизнь епископа Аарона, например, была, несомненно, отравлена его искривленным зубом мудрости, против чего тогда не было средств. Этот зуб, безусловно, причинял ему неустанную боль, а поэтому епископ жевал пищу одной только стороной челюсти. Зубы на этой стороне были совершенно стерты.
Возраст епископов, установленный в результате исследования их скелетов, совпадает, по мнению Рогальского, с историческими данными, хотя профессор отмечает, что физиологический возраст не обязательно всегда должен был соответствовать этим данным. В те времена не было записей актов гражданского состояния и дата рождения не всегда определялась точно.
Важное значение имеет подтверждение портретной достоверности фресок. Епископы на фресках изображены, как правило, черными; то же самое относится и к изображениям «трех царей» и пастырей. Это не случайно и не вызвано манерой письма. Большинство обнаруженных черепов отличается явно выраженными негроидными чертами. Можно констатировать, что портреты были максимально верными, насколько позволяла тогдашняя техника живописи. Кроме погребений епископов, Рогальский исследовал в Фарасе два могильника, находившиеся на расстоянии нескольких километров от лагеря в глубь пустыни. Он исследовал также необычный могильник новорожденных, относящийся к XVI или XVII веку. Их хоронили в горшках – обычай, сохранившийся кое-где в этих краях и поныне. Рогальский проводил, наконец, исследования и антропологические измерения населения современного Фараса. Ежедневно пополудни, когда перед нашим домом выстраивалась очередь, словно перед страховой кассой, Рогальский принимался за измерения пациентов. Он сажал каждого под пальмой и начинал колдовать над ним. Измерительные приборы ярко блестят в лучах суданского солнца, а пациенты твердо уверены, что измерения их лбов, носов, бород и черепов составляют неотъемлемую часть лечения. Ведь медицина, по их понятиям, – это, безусловно, колдовство...
Рядом с рабочей комнатой, где по вечерам трудятся Остраш, Колодзейчик и Якобельский, находится склад. Позади него имеется еще одно помещение, в которое мы частенько заглядываем. В нем, на кирпичном возвышении, стоит жестяная бочка из-под бензина. К бочке прилажен кран, к крану прикреплена резиновая трубка с ситечком. Это душ. Профессор Михаловский запретил купаться в Ниле, но не запретил мыться. Поэтому Газы соорудил душ, за что все его благословляют. А Мохам-мед обязан следить, чтобы бочка была всегда наполнена водой. По нескольку раз в день мы принимаем душ. Это приносит облегчение, правда ненадолго. Здесь же, около импровизированной душевой, стоят бумажные мешки, а в них... Все это несколько противоестественно, но когда имеешь дело с антропологами, нужно привыкать ко всему. И так, в мешках сложены остатки скелетов епископов: черепа, берцовые кости, ребра. В первый раз, конечно, испытываешь странное чувство: обмываешь под душем собственное тело, зная, что рядом лежат человеческие кости. Эффект прямо как на картине Альбрехта Дюрера. Но я вскоре перестал обращать на это внимание. Оказалось, однако, что не все привыкли...
Однажды я направился в душевую около полуночи. Проходя мимо рабочей комнаты, я заметил, что там горит лампа. За столом сидела Камила и работала. Она не заметила меня, когда я проходил мимо. Я оставался в душевой довольно долго, с полчаса пожалуй, а затем отправился спать. На следующее утро Колодзейчик выглядела усталой и невыспавшейся. Кто-то спросил ее, не больна ли она.
– Нет, – ответила она, – но сегодня ночью я пережила жуткие минуты. Несколько часов я не отваживалась выйти из рабочей комнаты. Боялась сдвинуться с места.
– Но почему?
– На складе происходило что-то ужасное...
– Но что? – спрашиваю, начиная немного догадываться.
– Не знаю. Мерцал свет, что-то бренчало, слышны были шум и какое-то бормотание. Не знаю, что это могло быть, но все это было страшно!
Я с трудом разъяснил бедняжке, что это вовсе не епископы щелкали своими берцовыми костями, а просто я совершал омовение своего грешного живого тела. Однако окончательно разубедить ее не удалось, и с тех пор она не хотела больше оставаться в рабочей комнате одна.
Рогальский насмехается над нашими предубеждениями в отношении человеческих костей. Он обращается с ними довольно бесцеремонно. Даже жена Михаловского – и та заявила однажды с досадой:
– Не хотела бы иметь мужем антрополога.
Во время обеда Рогальский говорит:
– Некоторые останки епископов я захвачу с собой в Варшаву.
– Как так?
– Да в чемодане...
– Но таможенники в Окенце[53], – говорю, – сейчас же позвонят в прокуратуру. За вас возьмется Интерпол!
Рогальскому действительно нужно захватить с собой останки епископов в Варшаву. Там, в Институте антропологии, они будут исследованы более тщательно, чем это возможно в полевых условиях в Фарасе. Тут же со всех сторон посыпались мрачные шутки. Кто-то говорит:
– В случае катастрофы с самолетом у вас все перемешается, ваши собственные позвонки с позвонками Игнатия. В день страшного суда вы не сумеете выпутаться из этого положения.
На что Рогальский отвечает:
– Пустяки, как-нибудь сумею объясниться и с таможенниками в Окенце, и на страшном суде. Будет хуже, если по дороге утону в Ниле. Когда-нибудь найдут скелет, который нес в чемодане часть другого скелета. Вот будет работа ученым!..
Постепенно становится известно все больше и больше, комплексные исследования проливают свет на многие загадки. История церкви, еще покрытая мраком неизвестности, вырисовывается все более отчетливо Подобно тому как из-под песка показались изображения богоматери, так и из тьмы веков всплывает история этого здания.
Когда именно была построена церковь, определить точно нельзя. Произошло это, вероятно, в VIII или, быть может, в VII веке. Фарас уже в те времена был столицей северного нубийского государства Нобатии и резиденцией епископов, расположенной на крайнем севере Нубии. Он подвергался особенно большой угрозе арабских нападений. Известно, что церковь перестраивалась, а затем была частично разрушена; верующие спускались в нее, словно в катакомбы, так как она была уже засыпана песком. Церковь имеет длинную и, должно быть, бурную историю. Когда ее перестраивали? Определение этого момента имеет важное значение, а используемый метод рассуждения напоминает разрешение детективной загадки. В главном нефе церкви, около самого алтаря, обнаружена большая надпись. Когда ее прочли, оказалось, что она содержит список епископов из Фараса. Шестнадцать первых имен написаны одним и тем же человеком, остальные – разными людьми. Многочисленные фрески на стенах церкви представляли собой портреты епископов. Кроме того, как нам уже известно, были найдены и гробницы некоторых из них. Вот три отправные точки, исходя из которых наши археологи стали строить свои выводы. Их заключение гласит: церковь перестраивалась в 990-1030 или в 1006-1035 годах. Не раньше чем в 974 и не позднее чем в 1058 году.
В церкви обнаружены три слоя штукатурки, относящиеся к периоду, предшествовавшему перестройке, и один, относящийся к периоду после перестройки. Это легко установить. Во многих местах церкви осуществлены значительные переделки – заделаны или пробиты двери, заново написаны фрески. Там, где отчетливо видны следы переделок, заметен лишь четвертый слой штукатурки. Но кое-где находятся так называемые «блокажи». Это места, где заделана часть старой стены. Именно там, после того как археологи разобрали более поздние стены, уда