Обозрев теперь все вины подсудимых, что ж можно потребовать за эти ужасные преступления? Не подскажет ли и читателю революционная совесть? Да только расстрел! Как Крыленко и потребовал.
Что ж, послушался Трибунал, приговорил Самарина и Кузнецова к расстрелу, но подогнал под амнистию: в концентрационный лагерь до полной победы над мировым империализмом! (И сегодня б ещё им там сидеть…)
Мы просим читателей сквозно иметь в виду: ещё с 1918 определился такой обычай, что каждый московский процесс – это сигнал судебной политики, это – витринный образец. И сам Верховный Обвинитель охотно разъясняет нам (с. 61): «почти по всем Трибуналам Республики прокатились» подобные процессы.
Дело «Тактического центра» (16–20 августа 1920) – 28 подсудимых и ещё сколько-то обвиняемых заочно по недоступности.
Поведывает нам Верховный Обвинитель, что кроме помещиков и капиталистов «существовал ещё один общественный слой – так называемой интеллигенции… В этом процессе мы будем иметь дело с судом истории над деятельностью русской интеллигенции» и с судом революции над ней (с. 34).
«Этот общественный слой… подвергся за эти годы испытанию всеобщей переоценки». И как же она прошла? А вот: «Русская интеллигенция, войдя в горнило Революции с лозунгами народовластия, вышла из него союзником чёрных… – (даже не белых!) – …генералов» (Крыленко, с. 54).
С неприязнью осматриваем мы 28 лиц союзников чёрных генералов. Особенно шибает нам в нос этот Центр.
Правда, от сердца несколько отлегает, когда мы слышим далее, что судимый сейчас Тактический Центр не был организацией, что у него не было: 1) устава; 2) программы; 3) членских взносов. А что же было? Вот что: они встречались! (Мурашки по спине.) Встречаясь же, ознакамливались с точкой зрения друг друга! (Ледяной холод.)
Вот самые страшные их действия: в разгар Гражданской войны они… писали труды, составляли записки, проекты. Да, «знатоки государственного права, финансовых наук, экономических отношений, судебного дела и народного образования», они писали труды! Профессор С. А. Котляревский – о федеративном устройстве России, В. И. Стемпковский – по аграрному вопросу (и, вероятно, без коллективизации…), B. C. Муралевич – о народном образовании в будущей России, профессор Карташёв – законопроект о вероисповеданиях. А (великий) биолог Н. К. Кольцов (ничего не видавший от родины, кроме гонений и казни) разрешал этим буржуазным китам собираться для бесед у него в институте.
Обвинительное наше сердце так и прыгает из груди, опережая приговор. Ну, какую, какую кару вот этим генеральским подручным? Одна им кара – расстрел! Это не требование обвинителя – это уже приговор Трибунала! (Увы, смягчили потом: концентрационный лагерь до конца Гражданской войны.)
«И даже если бы обвиняемые здесь, в Москве, не ударили пальцем о палец – (оно как-то похоже, что так и было…), – всё равно: …в такой момент даже разговоры за чашкой чая, какой строй должен сменить падающую якобы Советскую власть, являются контрреволюционным актом… Во время гражданской войны преступно не только всякое действие [против советской власти] …преступно само бездействие» (с. 39).
Ну вот теперь всё понятно. Их приговорят к расстрелу – за бездействие. За чашку чая.
Как при падающем киноаппарате, косой неразборчивой лентой проносятся перед нами двадцать восемь дореволюционных мужских и женских лиц. Мы не заметили их выражений! – они напуганы? презрительны? горды?
Ведь их ответов нет! ведь их последних слов нет! – по техническим соображениям…
А кто эта женщина молодая промелькнула?
Это – дочь Толстого, Александра Львовна. Спросил Крыленко: что она делала на этих беседах? Ответила: «Ставила самовар!» – Три года концлагеря!
Так восходило солнце нашей свободы. Таким упитанным шалуном рос наш октябрёнок-Закон.
Мы теперь совсем не помним этого.
Глава 9. Закон мужает
Посопутствуем нашему закону ещё и в пионерском возрасте.
Богат был гласными судебными процессами 1922 год – первый мирный год.
В конце Гражданской войны, как её естественное последствие, разразился небывалый голод в Поволжье. А голод этот был – до людоедства, до поедания родителями собственных детей – такой голод, какого не знала Русь и в Смутное Время.
Но гениальность политика в том, чтоб извлечь успех и из народной беды. Это озарением приходит – ведь три шара ложатся в лузы одним ударом: пусть попы и накормят теперь Поволжье! ведь они – христиане, они – добренькие!
1) Откажут – и весь голод переложим на них, и церковь разгромим;
2) согласятся – выметем храмы;
3) и во всех случаях пополним валютный запас.
Как показывает Патриарх Тихон, ещё в августе 1921, в начале голода, Церковь создала епархиальные и всероссийские комитеты для помощи голодающим, начали сбор денег. Но допустить прямую помощь от Церкви и голодающему в рот – значило подорвать диктатуру пролетариата. Комитеты запретили, а деньги отобрали в казну.
А на Поволжье ели траву, подмётки и грызли дверные косяки. И наконец в декабре 1921 Помгол (государственный комитет помощи голодающим) предложил Церкви: пожертвовать для голодающих церковные ценности – не все, но не имеющие богослужебного канонического употребления. Патриарх согласился и 19 февраля 1922 выпустил послание: разрешить приходским советам жертвовать предметы, не имеющие богослужебного значения.
И так всё опять могло распылиться в компромиссе, обволакивающем пролетарскую волю.
Мысль – удар молнии! Мысль – декрет! Декрет ВЦИК 26 февраля: изъять из храмов все ценности – для голодающих!
Тогда 28 февраля Патриарх издал новое, роковое, послание: с точки зрения Церкви подобный акт – святотатство, и мы не можем одобрить изъятия, пусть это будет вольная жертва.
И тут же в газетах началась беспроигрышная травля Патриарха и высших церковных чинов, удушающих Поволжье костлявой рукой голода! И чем твёрже упорствовал Патриарх, тем слабей становилось его положение.
В Петрограде как будто складывалось мирно. На заседании Помгола 5 марта 1922 петроградский митрополит Вениамин огласил: «Православная Церковь готова всё отдать на помощь голодающим» и только в насильственном изъятии видит святотатство. Но тогда изъятие и не понадобится! Председатель Петропомгола Канатчиков заверил, что это вызовет благожелательное отношение Советской власти к Церкви. (Как бы не так!) В тёплом порыве все встали. Митрополит сказал: «Самая главная тяжесть – рознь и вражда. Но будет время – сольются русские люди». Он благословил большевиков – членов Помгола, и те с непокрытыми головами провожали его до подъезда. И опять же вымазывается какой-то компромисс! Ядовитые пары христианства отравляют революционную волю. Такое единение и такая сдача ценностей не нужны голодающим Поволжья! Сменяется бесхребетный состав Петропомгола, газеты взлаивают на «дурных пастырей» и «князей церкви», и разъясняется церковным представителям: не надо никаких ваших жертв! и никаких с вами переговоров! Всё принадлежит власти – и она возьмёт, что считает нужным.
И началось в Петрограде, как и всюду, принудительное изъятие со столкновениями.
Теперь были законные основания начать церковные процессы.
Московский церковный процесс (26 апреля – 7 мая 1922), в Политехническом музее, Мосревтрибунал. 17 подсудимых, протоиереев и мирян, обвинённых в распространении патриаршего воззвания. Это обвинение – важней самой сдачи или несдачи ценностей. Протоиерей А. Н. Заозерский в своём храме ценности сдал, но в принципе отстаивает патриаршье воззвание, считая насильственное изъятие святотатством, – и стал центральной фигурой процесса – и будет сейчас расстрелян. (Что и доказывает: не голодающих важно накормить, а сломить в удобный час Церковь.)
5 мая вызван в Трибунал свидетелем – Патриарх Тихон. Хотя публика в зале – уже подобранная, подсаженная, но так ещё въелась закваска Руси и так ещё плёнкой закваска Советов, что при входе Патриарха поднимается принять его благословение больше половины присутствующих.
Патриарх берёт на себя всю вину за составление и рассылку воззвания.
Председатель – Вы употребили выражение, что пока вы с Помголом вели переговоры – «за спиною» был выпущен декрет?
Патриарх – Да.
Председатель – Таким образом, вы считаете, что советская власть поступила неправильно?
Сокрушительный аргумент! Ещё миллионы раз нам его повторят в следовательских ночных кабинетах! И мы никогда не будем сметь так просто ответить, как
Патриарх – Да.
Председатель – Законы, существующие в государстве, вы считаете для себя обязательными или нет?
Патриарх – Да, признаю, поскольку они не противоречат правилам благочестия.
(Все бы так отвечали! Другая была б наша история!)
Идёт переспрос о канонике. Патриарх поясняет: если Церковь сама передаёт ценности – это не святотатство, а если отбирать помимо её воли – святотатство.
Изумлён председатель товарищ Бек – Что же для вас, в конце концов, более важно – церковные каноны или точка зрения советского правительства?
Проводится и филологический анализ. «Святотатство» от слова «свято-тать».
Обвинитель – Значит, мы, представители советской власти, – воры по святым вещам? вы представителей советской власти, ВЦИК называете ворами?
Патриарх – Я привожу только каноны.
Трибунал постановляет возбудить против Патриарха уголовное дело.
7 мая выносится приговор: из семнадцати подсудимых – одиннадцать к расстрелу. (Расстреляют пятерых.)
Как говорил Крыленко, мы не шутки пришли играть.
Ещё через неделю Патриарх отстранён и арестован. (Но это ещё не самый конец. Его пока отвозят в Донской монастырь и там будут содержать в строгом заточении. Помните, удивлялся не так давно Крыленко: а какая опасность грозит Патриарху?..)