Ещё через две недели арестовывают в Петрограде и митрополита Вениамина. Общедоступный, кроткий, частый гость на заводах и фабриках, популярный в народе и в низшем духовенстве, – этого-то митрополита и вывели на
Петроградский церковный процесс (9 июня – 5 июля 1922). Обвиняемых (в сопротивлении сдаче церковных ценностей) было несколько десятков человек, в том числе – профессора богословия, церковного права, архимандриты, священники и миряне. Главный обвинитель – П. А. Красиков, ровесник и приятель Ленина, чью игру на скрипке Владимир Ильич так любил слушать.
Ещё на Невском и на повороте с Невского что ни день густо стоял народ, а при провозе митрополита многие опускались на колени и пели «Спаси, Господи, люди Твоя!». В зале большая часть публики – красноармейцы, но и те всякий раз вставали при входе митрополита в белом клобуке. А обвинитель и Трибунал называли его врагом народа (словечко уже было, заметим).
Были выслушаны свидетели только обвинения, а свидетели защиты не допущены к показаниям.
Обвинитель Красиков воскликнул: «Вся православная церковь – контрреволюционная организация. Собственно, следовало бы посадить в тюрьму всю Церковь!»
Пользуемся редким случаем привести несколько сохранившихся фраз адвоката (Я. С. Гуровича), защитника митрополита:
«Доказательств виновности нет, фактов нет, нет и обвинения… Что скажет история?» – (Ох, напугал! Да забудет и ничего не скажет!) – «Изъятие церковных ценностей в Петрограде прошло с полным спокойствием, но петроградское духовенство – на скамье подсудимых, и чьи-то руки подталкивают их к смерти. Но не забывайте, что на крови мучеников растёт Церковь». – (А у нас не вырастет!)
Трибунал приговорил к смерти десятерых. Этой смерти они прождали больше месяца. После того ВЦИК шестерых помиловал, а четверо (в их числе митрополит Вениамин) расстреляны в ночь с 12 на 13 августа.
Мы очень просим читателя не забывать о принципе провинциальной множественности. Там, где было два церковных процесса, там было их двадцать два.
Процесс эсеров (8 июня – 7 августа 1922). Верховный Трибунал.
Над обвинениями, высказанными в этом суде, невольно задумаешься, перенося их на долгую, протяжную и всё тянущуюся историю государств. За исключением считаных парламентских демократий в считаные десятилетия вся история государств есть история переворотов и захватов власти. И тот, кто успевает сделать переворот проворней и прочней, от этой самой минуты осеняется светлыми ризами Юстиции, и каждый прошлый и будущий шаг его – законен и отдан одам, а каждый прошлый и будущий шаг его неудачливых врагов – преступен, подлежит суду и законной казни.
И двадцать, и десять, и пять лет назад эсеры были – соседняя по свержению царизма революционная партия, взявшая на себя (из-за своей тактики террора) главную тяжесть каторги, почти не доставшейся большевикам.
А теперь вот первое обвинение против них: эсеры – инициаторы Гражданской войны! Да, это – они её начали! Когда Временное правительство, ими поддерживаемое и отчасти ими составленное, было законно сметено пулемётным огнём матросов, – эсеры совершенно незаконно пытались его отстоять.
А вот и второе обвинение: они поддерживали своё незаконное (избранное всеобщим свободным равным тайным и прямым голосованием) Учредительное Собрание против матросов и красногвардейцев, законно разгоняющих и то Собрание, и тех демонстрантов. Обвинение третье: они не признали Брестского мира – того законного и спасительного Брестского мира, который не отрубал у России головы, а только часть туловища. Тем самым, устанавливает обвинительное заключение, налицо «все признаки государственной измены».
Ну и пятое, седьмое, десятое – набралась обвинений мера полная и с присыпочкой – и уж мог бы Трибунал уходить на совещание, отклёпывать каждому заслуженную казнь, – да вот ведь неурядица:
– всё, в чём здесь обвинена партия эсеров, – относится к 1917 и 1918 годам;
– в феврале 1919 совет партии эсеров постановил прекратить борьбу против большевицкой власти.
Как же выйти из положения?
Мало того, что они не ведут борьбы, – они признали власть Советов! И только просят произвести перевыборы этих советов со свободной агитацией партий. (И даже тут на процессе: «Дайте нам возможность пользоваться всей гаммой так называемых гражданских свобод – и мы не будем нарушать законов». Дайте им, да ещё «всей гаммой»!)
Слышите? Вот оно где прорвалось враждебное буржуазное звериное рыло! Да нешто можно? Да ведь серьёзный момент! Да ведь окружены врагами! А вам – свободную агитацию партий, сукины дети?!
Что партия в общем не проводила террора, это ясно даже из обвинительной речи Крыленки.
Только то и нащипал Крыленко с мёртвого петуха, что эсеры не приняли мер по прекращению индивидуальных террористических актов своих безработных томящихся боевиков. Да и просто, в сердцах выпаливает Крыленко: «ожесточённые вечные противники» – вот кто такие подсудимые! А тогда и без процесса ясно, что с ними надо делать.
И вот что особенно ново и важно: для нас намерение или действие – всё равно! Вот была вынесена резолюция – за неё и судим. А там «проводилась она или не проводилась – это никакого существенного значения не имеет» (с. 185). Жене ли в постели шептал, что хорошо бы свергнуть советскую власть, или агитировал на выборах, или бомбы бросал – всё едино! Наказание – одинаково!!!
Это – первый опыт процесса, публичного даже на виду у Европы, и первый опыт «негодования масс». И негодование масс особенно удалось.
8 июня начался суд. Судили 32 человека.
Собрали заводские колонны, на знамёнах и плакатах – «смерть подсудимым», воинские колонны само собою. И на Красной площади начался митинг. Затем манифестанты двинулись к зданию суда, а подсудимых подвели к открытым окнам, под которыми бушевала толпа. Накал был такой, что подсудимые и их родственники ожидали прямо тут и линчевания.
Тут – узнаётся много знакомых будущих черт, но поведение подсудимых ещё далеко не сломлено. После утерянных лет примирения и сдачи к ним возвратилась поздняя стойкость. Подсудимый Либеров говорит: «Я признаю себя виновным в том, что в 1918 году я недостаточно работал для свержения власти большевиков» (с. 103). Подсудимый Берг: «Считаю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог со всей силой бороться с так называемой рабоче-крестьянской властью, но я надеюсь, что моё время ещё не ушло». (Ушло, голубчик, ушло.)
Конечно, «приговор должен быть один – расстрел всех до одного»!
А Трибунал в своём приговоре проявил дерзость: он изрёк расстрел не «всем до одного», а только двенадцати человекам. Остальным – тюрьмы и лагеря.
А пожалуй, всего этого процесса стоит кассация Президиума ВЦИК: расстрельный приговор утвердить, но исполнением приостановить. И дальнейшая судьба осуждённых будет зависеть от поведения эсеров, оставшихся на свободе. Если будет продолжаться хотя бы подпольно-заговорщицкая работа, – эти 12 будут расстреляны.
Так их подвергли пытке смертью: любой день мог быть днём расстрела. На полях России уже жали второй мирный урожай. Нигде, кроме дворов ЧК, уже не стреляли. Под лазурным небом синими водами плыли за границу наши первые дипломаты и журналисты. Центральный Исполнительный Комитет Рабочих и Крестьянских депутатов оставлял за пазухой пожизненных заложников.
Члены правящей партии прочли тогда шестьдесят номеров «Правды» о процессе (они все читали газеты) – и все говорили – да, да, да. Никто не вымолвил – нет.
И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жаловались?.. Разве не были заложены все основы бессудия – сперва внесудебной расправой ЧК, судебной расправой Реввоентрибуналов, потом вот этими ранними процессами? Разве 1937 не был тоже целесообразен?
Лихо косою только первый взмах сделать.
А все главные и знаменитые процессы – всё равно впереди…
Глава 10. Закон созрел
Ещё в тех днях, когда сочинялся Кодекс, Владимир Ильич написал 19 мая 1922:
«Тов. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим… Надо поставить дело так, чтобы этих “военных шпионов” изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу. Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро»[19].
Сам товарищ Ленин уже слёг в своём недуге, но члены Политбюро, очевидно, одобрили, и товарищ Дзержинский провёл излавливание, и в сентябре 1922 около трёхсот виднейших русских гуманитариев были посажены на пароход[20] и отправлены на европейскую свалку. (Из имён утвердившихся и прославившихся там были философы С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, И. А. Ильин.)
Однако излавливать постоянно и систематически – не вышло. От рёва ли эмиграции, что это ей «подарок», прояснилось, что эта мера – не лучшая, что зря упускался хороший расстрельный материал, а на той свалке мог произрасти ядовитыми цветами. И – покинули эту меру. И всю дальнейшую очистку вели либо к Духонину, либо на Архипелаг.
Утверждённый в 1926 улучшенный Уголовный кодекс скрутил все прежние верви политических статей в единый прочный бредень 58-й – и заведен был на эту ловлю. Ловля быстро расширилась на интеллигенцию инженерно-техническую – тем более опасную, что она занимала сильное положение в народном хозяйстве и трудно было её контролировать при помощи одного только Передового Учения.
Да наконец же созрел наш Закон и мог явить миру нечто действительно совершенное! – единый, крупный, хорошо согласованный процесс, на этот раз над инженерами.
[В главе подробно описаны два громких публичных процесса над «вредителями» (читатель уже встречал их упоминания в главе «История нашей канализации») – Шахтинское дело (1928), о якобы саботаже и «экономической контрреволюции» на шахтах Донбасса, и процесс никогда не существовавшей «Промпартии» (1930), обвинявшейся во вредительстве в различных отраслях советской промышленности и на транспорте и в шпионскодиверсионной помощи западным державам в подготовке интервенции. Обвинения были сфабрикованы, самооклеветания вымучены из обвиняемых пытками (все осуждённые по Шахтинскому делу и большинство по процессу «Промпартии» впоследствии реабилитированы «за отсутствием состава преступления»). Тех, кто устоял и под пытками, – судили при закрытых дверях, большинство из них расстреляно. – Следующий спектакль – процесс «Союзного Бюро Меньшевиков», сконструированного ГПУ (1931). Были арестованы бывшие меньшевики, работавшие в государственном аппарате – в Госплане, Госбанке, ВСНХ (Высшем совете народного хозяйства), Наркомторге. В главе приводится рассказ М. П. Якубовича, единственного участника процесса, выжившего к 60-м годам, записанный с его слов автором «Архипелага ГУЛАГа»: «Его рассказ вещественно объясняет нам всю цепь московских процессов 30-х годов».