Мятежные зэки! – которые уже трижды старались оттолкнуть от себя и этот мятеж, и эту свободу. Как обращаться с такими дарами, они не знали и больше боялись их, чем жаждали. Но с неуклонностью морского прибоя их бросало и бросало в этот мятеж.
Бежит же беглец, чтоб испытать хоть один день свободной жизни. Так и эти восемь тысяч человек не столько подняли мятеж, сколько бежали в свободу, хоть и не надолго! Восемь тысяч человек вдруг из рабов стали свободными, и предоставилось им – жить! Привычно ожесточённые лица смягчились до добрых улыбок. Женщины увидели мужчин, и мужчины взяли их за руки. Те, кто переписывались изощрёнными тайными путями и никогда не видели друг друга, – теперь познакомились. Те литовки, чьи браки заключали ксёндзы через стену, теперь увидели своих законных по церкви мужей – их брак спустился от Господа на землю! Верующим впервые за их жизнь никто не мешал собираться и молиться. Рассеянные по всем зонам одинокие иностранцы теперь находили друг друга и говорили на своём языке об этой странной азиатской революции. Всё продовольствие лагеря оказалось в руках заключённых. Никто не гнал на развод и на одиннадцатичасовой рабочий день.
Над бессонным взбудораженным лагерем, сорвавшим с себя собачьи номера, рассвело утро 19 мая. На проволоках свисали столбики с побитыми фонарями. По траншейным проходам и без них зэки свободно двигались из зоны в зону. Многие надевали свою вольную одежду, взятую из каптёрки. Кое-кто из хлопцев нахлобучил папахи и кубанки. (Скоро будут и расшитые рубашки, на азиатах – цветные халаты и тюрбаны, серо-чёрный лагерь расцветёт.)
Ходили по баракам дневальные и звали в большую столовую на выборы Комиссии – комиссии для переговоров с начальством и для самоуправления (так скромно, так боязливо она себя назвала).
Её избирали, может быть, на несколько всего часов, но суждено было ей стать сорокадневным правительством Кенгирского лагеря.
В первые же часы предстояло определиться политической линии мятежа, а значит, бытию его или небытию. Повлечься ли должен был он за теми простосердечными листовками поверх газетных механических столбцов: «Хлопцы, бейте чекистов»?
Едва выйдя из тюрьмы, в первые же часы, ещё ночные, обходя все бараки и до хрипоты держа там речи, а с утра потом на собрании в столовой и ещё позже не раз, полковник Капитон Иванович Кузнецов повторял не уставая:
– Антисоветчина – была бы наша смерть. Если мы выставим сейчас антисоветские лозунги – нас подавят немедленно. Спасение наше – в лояльности. Мы должны разговаривать с московскими представителями, как подобает советским гражданам!
Разумность такой линии была сразу понята и победила. Очень быстро по лагерю были развешаны крупные лозунги, хорошо читаемые с вышек и от вахт:
«Да здравствует Советская Конституция!»
«Да здравствует советская власть!»
«Требуем приезда члена ЦК и пересмотра наших дел!»
«Долой убийц-бериевцев!»
А над столовой поднялся видный всему посёлку флаг. Он висел потом долго: белое поле, чёрная кайма, в середине красный санитарный крест. По международному морскому коду флаг этот значил:
«Терпим бедствие. На борту – женщины и дети».
В Комиссию было избрано человек двенадцать во главе с Кузнецовым. Комиссия сразу специализировалась и создала отделы:
• агитации и пропаганды (руководил им литовец Кнопмус, штрафник из Норильска после тамошнего восстания);
• быта и хозяйства;
• питания;
• внутренней безопасности (Глеб Слученков);
• военный и
• технический, пожалуй самый удивительный в этом лагерном правительстве.
Отделы принялись за работу. Первые дни были особенно оживлёнными: надо было всё придумать и наладить.
Все бригады сохранились как были, но стали называться взводами, бараки – отрядами, и назначены были командиры отрядов, подчинённые Военному отделу.
Не дожидаясь теперь доброй воли барина, сами начинали снимать оконные решётки с бараков. Первые два дня, пока хозяева не догадались отключить лагерную электросеть, ещё работали станки в хоздворе, из прутьев этих решёток сделали множество пик, заостряя и обтачивая их концы.
Вскинув пики над плечами, пикеты шли занимать свои ночные посты. И женские взводы, направляемые на ночь в мужскую зону в отведенные для них секции, чтобы по тревоге высыпать навстречу наступающим (было такое наивное предположение, что палачи постесняются давить женщин), шли, ощетиненные кончиками пик.
В пуританском воздухе ранней революции, когда присутствие женщины на баррикаде тоже становится оружием, – мужчины и женщины держались достойно тому и достойно несли свои пики остриями в небо.
Главный же расчёт начальства был, что блатные начнут насиловать женщин, политические вступятся – и пойдёт резня. Но и здесь ошиблись психологи МВД! – и это стоит нашего удивления тоже. Все свидетельствуют, что воры вели себя как люди, но не в их традиционном значении этого слова, а в нашем.
Если кенгирскому мятежу можно приписать в чём-то силу, то сила была – в единстве.
Не посягали воры и на продовольственный склад, что, для знающих, удивительно не менее. Хотя на складе было продуктов на многие месяцы, Комиссия, посовещавшись, решила оставить все прежние нормы на хлеб и другие продукты.
Технический отдел начал борьбу за свет. Мотор, бывший на хоздворе, обратили в генератор и так стали питать телефонную лагерную сеть, освещение штаба и… радиопередатчик! А в бараках светили лучины… Уникальная эта гидростанция работала до последнего дня мятежа.
Дни текли. Не спуская с зоны глаз – солдатских с вышек, надзирательских оттуда же (надзиратели, как знающие зэков в лицо, должны были опознавать и запоминать, кто что делает) и даже глаз лётчиков (может быть, с фотосъёмкой), – генералы с огорчением должны были заключить, что в зоне нет резни, нет погрома, нет насилий, лагерь сам собой не разваливается и повода нет вести войска на выручку.
Лагерь – стоял, и переговоры меняли характер. Золотопогонники в разных сочетаниях продолжали ходить в зону для убеждения и бесед. Их всех пропускали, но приходилось им для этого брать в руки белые флаги, а после вахты хоздвора, главного теперь входа в лагерь, перед баррикадой, сносить обыск, когда какая-нибудь украинская дивчина в телогрейке охлопывала генеральские карманы, нет ли, мол, там пистолета или гранат. Зато штаб мятежников гарантировал им личную безопасность!..
Требования-просьбы восставших были сформулированы ещё в первые два дня и теперь повторялись многократно:
– наказать убийцу евангелиста;
– наказать всех виновных в убийствах с воскресенья на понедельник в хоздворе;
– наказать тех, кто избивал женщин;
– вернуть в лагерь тех товарищей, которые за забастовку незаконно посланы в закрытые тюрьмы;
– не надевать больше номеров, не ставить на баракирешёток, не запирать бараков;
– не восстанавливать внутренних стен между лагпунктами;
– восьмичасовой рабочий день, как у вольных;
– увеличение оплаты за труд (уж не шла речь о равенстве с вольными);
– свободная переписка с родственниками и иногда свидания;
– пересмотр дел.
Затянувшееся это сидение восьми тысяч в осаде клало пятно на репутацию генералов, могло испортить их служебное положение, и поэтому они обещали. Они обещали, что требования эти почти все можно выполнить, только вот трудно будет оставить открытой женскую зону, это не положено (как будто в ИТЛ двадцать лет было иначе), но можно будет обдумать, какие-нибудь устроить дни встреч. Пересмотр дел? Что ж, и дела, конечно, будут пересматривать, только надо подождать. Но что совершенно безотложно – надо выходить на работу! на работу! на работу!
А уж это зэки знали: разделить на колонны, оружием положить на землю, арестовать зачинщиков.
«Нет, – отвечали они через стол и с трибуны. – Нет! – кричали из толпы. – Управление Степлага вело себя провокационно! Мы не верим руководству Степлага! Мы не верим МВД!»
– Даже МВД не верите? – поражался заместитель министра, вытирая лоб от крамолы. – Да кто внушил вам такую ненависть к МВД?
Загадка.
– Члена Президиума ЦК! Члена Президиума ЦК! Тогда поверим! – кричали зэки.
– Смотрите! – угрожали генералы. – Будет хуже!
Но тут вставал Кузнецов. Он говорил складно, легко и держался гордо.
– Если войдёте в зону с оружием, – предупреждал он, – не забывайте, что здесь половина людей – бравших Берлин. Овладеют и вашим оружием!
А на угрозу военного подавления Слученков отвечал генералам так: «Присылайте! Присылайте в зону побольше автоматчиков! Мы им глаза толчёным стеклом засыпем, отберём автоматы! Ваш кенгирский гарнизон разнесём! Ваших кривоногих офицеров до Караганды догоним, на ваших спинах войдём в Караганду! А там – наш брат!»
Были недели, когда вся война перешла в войну агитационную. Внешнее радио не умолкало: через несколько громкоговорителей, обставивших лагерь, оно чередило обращения к заключённым с информацией, дезинформацией и одной-двумя заезженными, надоевшими, все нервы источившими пластинками.
Ходит по полю девчонка,
Та, в чьи косы я влюблён.
По внешнему радио то чернили всё движение, уверяя, что начато оно с единственной целью насиловать женщин и грабить. То старались рассказать какую-нибудь гадость о членах Комиссии. И опять шли призывы: работать! работать! почему Родина должна вас содержать? не выходя на работу, вы приносите огромный вред государству! Простаивают целые эшелоны с углем, некому разгружать! (Пусть постоят! – смеялись зэки, – скорей уступите!)
Однако не остался в долгу и Технический отдел. В хоздворе нашлись две кинопередвижки. Их усилители и были использованы для громкоговорения, конечно более слабого по мощности. А питались усилители от засекреченной гидростанции. (Существование у восставших электрического то