Горжусь я принадлежать к могучему этому племени! Мы не были племенем – нас сделали им! Нас так спаяли, как сами мы, в сумерках и разброде воли, где каждый друг друга трусит, никогда не могли бы спаяться. Нам не надо сговариваться поддерживать друг друга. Нам не надо уже испытывать друг друга. Мы встречаемся, смотрим в глаза, два слова – и что ж ещё объяснять? Мы готовы к выручке. У нашего брата везде свои ребята.
Дала нам решётка новую меру вещей и людей. Сняла с наших глаз ту будничную замазку, которой постоянно залеплены глаза ничем не потрясённого человека.
Часть седьмая – СТАЛИНА НЕТ
И не раскаялись они в убийствах своих…
Глава 1. Как это теперь через плечо
Конечно, мы не теряли надежды, что будет о нас рассказано: ведь рано или поздно рассказывается вся правда обо всём, что было в истории. Но рисовалось, что это придёт очень нескоро, – после смерти большинства из нас. И при обстановке совсем изменившейся. Я сам себя считал летописцем Архипелага, всё писал, писал, а тоже мало рассчитывал увидеть при жизни.
Ход истории всегда поражает нас неожиданностью, и самых прозорливых тоже. Не могли мы предвидеть, как это будет: безо всякой зримой вынуждающей причины всё вздрогнет и начнёт сдвигаться, и немного, и совсем ненадолго бездны жизни как будто приопахнутся – и две-три птички правды успеют вылететь прежде, чем снова надолго захлопнутся створки.
Сколько моих предшественников не дописало, не дохранило, не доползло, не докарабкалось! – а мне это счастье выпало: в раствор железных полотен, перед тем как снова им захлопнуться, – просунуть первую горсточку правды.
И как вещество, объятое антивеществом, – она взорвалась тотчас же!
Она взорвалась и повлекла за собой взрыв писем людских – но этого надо было ждать.
Когда бывшие зэки из трубных выкликов всех сразу газет узнали, что вышла какая-то повесть о лагерях[77] и газетчики её наперехлёб хвалят, – решили единодушно: «Опять брехня! спроворились и тут соврать».
Когда же стали читать – вырвался как бы общий слитный стон, стон радости – и стон боли. Потекли письма.
Эти письма я храню.
«Правда восторжествовала, но поздно!» – писали они.
И даже ещё поздней, потому что нисколько не восторжествовала…
Ну да были и трезвые, кто не подписывался в конце писем или сразу, в самый накал газетного хвалебствия, спрашивал: «Удивляюсь, как Волковой дал тебе напечатать эту повесть? Ответь, я волнуюсь, не в БУРе ли ты?..» или: «Как это ещё вас обоих с Твардовским не упрятали?»
А вот так, заел у них капкан, не срабатывал. И что ж пришлось Волковым? – тоже браться за перо! тоже письма писать. Или в газеты опровержения.
Из этого второго потока писем мы узнаём и как их зовут-то, как они сами себя называют. Мы всё слово искали, лагерные хозяева да лагерщики, нет – практические работники, вот как! вот словцо золотое!
Пишут:
«К Шухову не испытываешь ни сострадания, ни уважения».
«Шухов осуждён правильно… А что зэка зэка делать на воле?»
«А насчёт норм питания не следует забывать, что они не на курорте. Должны искупить вину только честным трудом. Эта повесть оскорбляет солдат, сержантов и офицеров МВД. Народ – творец истории, но как показан этот народ..? – в виде “попок”, “остолопов”, “дураков”».
«Солженицын так описывает всю работу лагеря, как будто там и партийного руководства не было. А ведь и ранее, как и сейчас, существовали партийные организации и направляли всю работу согласно совести. И почему наши Органы разрешают издеваться над работниками МВД?.. Это нечестно!»
Это нечестно! – вот крик души. 45 лет терзали туземцев – и это было честно. А повесть напечатали – это нечестно!
«Эту книгу надо было не печатать, а передать материал в органы КГБ».
Да короче:
«Повесть Солженицына должна быть немедленно изъята изо всех библиотек и читален».
Так и сделано постепенно[78].
И наконец – широкий философский взгляд:
«История никогда не нуждалась в прошлом (?), и тем более не нуждается в нём история социалистической культуры».
История не нуждается в прошлом! – вот до чего договорились Благомыслы. А в чём же она нуждается? – в будущем, что ли?.. И вот они-то пишут историю…
И что можно сейчас возразить всем им, всем им против их слитного невежества? И как им сейчас можно объяснить?
Долгое отсутствие свободного обмена информацией внутри страны приводит к пропасти непонимания между целыми группами населения, между миллионами – и миллионами.
Мы просто перестаём быть единым народом, ибо говорим действительно на разных языках.
Нет, – прах мы есть! Законам праха подчинены. И никакая мера горя не достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в себе не превзойдём праха – не будет на земле справедливых устройств – ни демократических, ни авторитарных.
Глава 2. Правители меняются, Архипелаг остаётся
Надо думать, Особые лагеря были из любимых детищ позднего сталинского ума. После стольких воспитательных и наказательных исканий наконец родилось это зрелое совершенство: эта однообразная, пронумерованная, сухочленённая организация, психологически уже изъятая из тела матери-Родины, имеющая вход, но не выход, поглощающая только врагов, выдающая только производственные ценности и трупы. Трудно даже себе представить ту авторскую боль, которую испытал бы Дальновидный Зодчий, если бы стал свидетелем банкротства ещё и этой своей великой системы. Она уже при нём сотрясалась, давала вспышки, покрывалась трещинами – но, вероятно, докладов о том не было сделано ему из осторожности. Система Особых лагерей, сперва инертная, малоподвижная, неугрожающая, – быстро испытывала внутренний разогрев и в несколько лет перешла в состояние вулканической лавы. Проживи Корифей ещё год-полтора – и никак не утаить было бы от него этих взрывов.
[Автор называет 1955–1956 годы – роковыми годами Архипелага. «Не тогда ли было и распустить его?» Однако между ХХ и ХХII партийными съездами (1956–1961) Хрущёв вновь укрепляет лагеря. В главе даётся слово новым свидетелям Архипелага послехрущёвской эпохи: снова голод, снова Особый режим, полосатый. Писатель рассказывает о своих походах в январе 1964 года в комиссию Верховного Совета и к министру внутренних дел с ходатайствами о современном Архипелаге. Но – ]
Не бывает историй бесконечных. Всякую историю надо где-то оборвать. По нашим скромным и недостаточным возможностям мы проследили историю Архипелага от алых залпов его рождения до розового тумана реабилитации. На этом славном периоде мягкости и разброда накануне нового хрущёвского ожесточения лагерей и накануне нового Уголовного кодекса сочтём нашу историю оконченной. Найдутся другие историки – те, кто, по несчастью, знают лучше нас лагеря хрущёвские и послехрущёвские.
Да они уже нашлись и будут ещё всплывать во множестве, ибо скоро, скоро наступит в России эра гласности!
Глава 3. Закон сегодня
[В главе рассказано о Новочеркасском восстании 1–2 июня 1962 года и расстреле рабочей толпы. О волнениях в Александрове и Муроме. О силовом «диалоге» с Церковью. Указ о «тунеядцах». Рассказано о ненаказуемости лжесвидетелей; о том, что у нас закон имеет обратную силу. Приводится много примеров несправедливости и нарушений закона в 60-х годах.]
Много издано и напечатано Основ, Указов, Законов, противоречивых и согласованных, – но не по ним живёт страна, не по ним арестовывают, не по ним судят, не по ним экспертируют. Лишь в тех немногих (процентов 15?) случаях, когда предмет следствия и судоразбирательства не затрагивает ни интереса государства, ни царствующей идеологии, ни личных интересов или покойной жизни какого-либо должностного лица, – в этих случаях судебные разбиратели могут пользоваться такою льготой: никуда не звонить, ни у кого не получать указаний, а судить – по сути, добросовестно. Во всех же остальных случаях, подавляющем числе их, уголовных ли, гражданских – тут разницы нет, – из одного покойного кабинета в другой звонят, звонят неторопливые, негромкие голоса и дружески советуют, поправляют, направляют – как надо решить судебное дело маленького человечка, на ком схлестнулись непонятные, неизвестные ему замыслы возвышенных над ним лиц. И маленький доверчивый читатель газет входит в зал суда с колотящейся в груди правотою, с подготовленными разумными аргументами и, волнуясь, выкладывает их перед дремлющими масками судей, не подозревая, что приговор его уже написан, – и нет апелляционных инстанций, и нет сроков и путей исправить зловещее корыстное решение, прожигающее грудь несправедливостью.
А есть – стена. И кирпичи её положены на растворе лжи.
Эту главу мы назвали «Закон сегодня». А верно назвать её: «Закона нет».
Всё та же коварная скрытность, всё та же мгла неправоты висит в нашем воздухе, висит в городах пуще дыма городских труб.
Вторые полвека высится огромное государство, стянутое стальными обручами, и обручи – есть, а закона – нет.