– Нет, мам. Отсюда завтра в сад мы не уедем, ты же знаешь, – зачем-то отказывалась Рита. Ольга могла бы и отвезти, и встать в любую рань, но молчала. Раз странная сегодня Рита так именно решила, значит, так тому и быть. Но уезжать Ольге не хотелось – это факт! Хотелось еще хоть немного остаться в семейном/душевном тепле. Признавая неожиданно удивительную потребность – «Так вот чего мне не хватало, оказывается! Таких вот семейных посиделок!»
«Или детей?!» – тихо-тихо, почти с ехидцей, спрашивает внутренний провокатор. И Ольга очень странно чувствует это его «почти».
– А у вас очень хорошо. Спасибо, что вытащила меня! – очень искренне произнесет она позже, ведя машину по ночной дороге назад к Городку.
Рита притихла на заднем. У нее на руках спит дочь. Отсветы фонарей вдоль трассы мягким матовым светом касаются их лиц, и весь огромный мир вдруг съеживается до этих трех сердец, бьющихся сейчас в одной тональности.
– Пожалуйста, – отвечает Рита. В ее приглушенном голосе Ольге слышатся непривычно-странные нотки. Такой она ее еще не видела, не чувствовала за все недолгое время знакомства. Такой она сама себя еще ни разу не ощущала – отчаянно счастливой и несчастной одновременно. Как у Чехова – и то ли цветов, то ли зарезать кого-нибудь. Знать бы еще, почему?
Машина петляет в лабиринте безлюдных улиц частного сектора, Ольга знает их лучше, чем свои пять пальцев. Здесь она жила когда-то…
– Останови там, на взгорке, – просит Рита. – Дальше не проехать, соседи трубы меняют.
Чувствуя, как кровь ударила в виски, Ольга останавливает машину у крайнего дома.
– А знаешь, кто здесь… – ее голос тонет в возне на заднем сидении. Выйдя из машины, Рита не хочет будить Соню, устраивает ее на руках.
– Созвонимся, – полушепотом. – Спокойной ночи.
Совсем как Рита, кусая губы, Ольга смотрит вслед торопливой фигуре. Она не успела сказать ей о том, что в этом самом «крайнем» доме прожила всю свою юность, что…
Обойдя машину, Ольга оглядывается назад. Темная, странная фигура женщины, несущая на руках ребенка, торопливо удаляется в ночь. Здесь столько всего было… И это тоже неудобная тема. Да и не важная, что-то другое проходит мимо! Ускользает между пальцев, между… никак не пойму…
Легкой паутиной ложатся на руки подозрения. – «Здесь половина улицы Золотаревых. Разве Рита не может быть одной из них?»
Теоретически – вполне, а по факту?
Ольга категорично растирает подозрения в пыль – только этого не хватало!
«Никак этого не может быть – она другая! Она…»
С женщинами не бывает все просто. В нас слишком много неясностей, чувств, одной нам известной логики, зачастую необъяснимой, выросшей из интуиции, неподвластной математическому расчету.
– И что я сейчас-то здесь делаю??? – Ольга стоит одна в темноте, у крайнего дома, где видят десятый сон ее старики. Где полно ее детских фотографий, а калитка помнит последний, тихий, прощальный стук. Где девочка, чуть старше Ритиной Сони, все обещала себе Ленинград. Где ее больше нет, есть лишь память, идеально отполированная чужим временем.
В непонятном волнении Ольга поднимает к звездному небу глаза – неужели опять бежать, как той Лоле? Но, от чего? От кого?
«От себя не убежишь», – отвечает своим мыслям Рита.
– Ты с ума сошла? – Мишка суетливо берет Соню из ее рук. – По ночам шляешься!
– Тяжелая стала, сейчас отвалятся, – устало выдыхает женщина, встряхивая освобожденные от ноши кисти рук. – Неси в спальню. Я там ее раздену.
Через полутемную гостиную он идет к лестнице на второй этаж.
– Заночевала бы у матери, – Золотарев оглядывается на идущую следом жену. От обеих пахнет костром и автодезодорантом. – Вы вообще на чем?
– На такси. Утром неудобно оттуда в сад.
Маленькая детская освещена тусклым ночником.
– Все, спасибо, дальше я сама.
Мишка кладет дочку на кровать и передразнивает Риту:
– Спасибо. Пожалуйста.
Соня смешно поджимает губы во сне и поворачивается от света.
Отсюда не видно, стоит ли еще Ольгин автомобиль на подъезде к улице.
Когда Рита спускается вниз, Мишка сидит в гостиной за ноутбуком, обложившись вокруг рабочими бумагами.
– У нас полный шухер, – жалуется он, поднимая на жену затертые в красное глаза. – Презентацию вообще перенесли на завтра, и Кампински еще куда-то пропала, не дозвониться!
– По новому району? – Рита слишком устала, чтобы удивляться, но новость действительно ошарашивающая.
– Да. Приедут все. Главный, акционеры, соучредители. От местных вся верхушка городской управы, мэр, и даже не знаю, кто еще. Компании грозит самый глобальный проект в их истории.
– Ой ли? – сомневается Рита. – У них в Москве не было больших строек?
– Таких не было, – сердито отвечает Мишка. – Ты думаешь, только твоя Москва строится? Да здесь новый Городок намечается! Кампински постаралась!
Собираясь до этого заварить себе мятный чай, Рита передумывает, разворачивается обратно, достает из бара начатую бутылку Макаллана и бокал.
– Чего это ты? – удивляется Мишка.
– После наливки Пал Юрьича голова болит, – следует нелогичный ответ. Не скажет же она ему, что каждый раз, слыша от них очередное упоминание Ольги, умирает либо от любви, либо от страха. «А теперь так и вовсе, похоже, час наш пробил».
Мишка усмехается нелепице:
– Ну, конечно, вискарь тебе поможет. И мне плесни.
Ольга заводит машину. Включает фары.
– Расскажи мне о ней, – Рита ставит перед мужем бокал с янтарной жидкостью, букетом которой он вряд ли умеет наслаждаться.
– О ком? – удивляется Золотарев. – О Кампински, что ли?
С подчеркнуто равнодушным видом Рита садится напротив, кивает:
– Да, о ней.
– В школе мы…
Он делает один большой глоток, морщится, ищет, чем бы закусить или запить. Находит остатки недопитого в кружке пива.
– Вместе учились…
Рита медленно вдыхает аромат, греет бокал ладонями.
– А ты истерики устраивать не будешь? – настораживается Михаил. – И сковородки по утрам выбрасывать?
Рита делает небольшой глоток. Чуть горчащий имбирь, засахаренные фрукты, херес и едва уловимые нотки древесного дыма поднимают над текущей реальностью, меняют комнату изнутри, внешне оставляя мир прежним.
– Нет, не буду, – провожая тепло заново открывшимся дыханием, отвечает Рита, и скрывая, что за рассказ про Ольгу, пообещает ему сейчас даже горы золотые.
Пал Юрьич любит рассуждать об алкоголе, как искусстве – плавно тронулись в сознании посторонние мысли/образы, на них фоном ложатся Мишкины заметки:
– …мы с ней вечно соревновались, кто первый, кто лучший… Олька была хорошим другом. Я даже жениться на ней хотел, пока не узнал кое-что.
«Знал бы ты кое-что, не сидел бы сейчас здесь так просто с вальяжным видом» – плавится в подступающем опьянении насмешка судьбы губами молодой женщины.
– Что? – томно ведет бровью Рита.
– Что она предпочитает себе подобных! – зло рявкает в ответ муж. Странность Риты сегодня особенно бесит Михаила. – Девок она, видите ли, любит! – он усмехается не лучшим воспоминаниям. – Джамка ей тогда нравилась!
Последнее замечание хлещет пощечиной. Рита замирает, а в глазах ее зрачки увеличиваются возрастающей яростью, незнакомым ощущением дичайшей ревности (и особенно к тому, чего уже не изменить – к прошлому).
– Вот как? – буквально шипит Рита.
– Они даже сбежать собирались вместе, – опрокидывая в себя остатки виски, Миша предпочитает не заморачиваться на Ритины странности или списывать их на положенную жене ненависть к любовнице – «тем более такой стерве, как эта Шахера зада!»
«Мишка читаем. Про Джамалу он сейчас сказал, чтобы подразнить» – успокаивает демона внутри себя Рита, исподволь смотрит на мужа, и если бы Миша был внимательнее, то его наверняка насторожил бы, не известный еще им обоим, недобрый огонь в зазеленевших темным ядом глазах жены.
– Что же их удержало? – голос напротив звучит сахарно/ласково, как удавка нежного убийцы.
На дне бокалов нет ответов, там только тяжесть и хмель, иногда короткое забвение с непременной головной болью после.
– Неважно! – зло отвечает Михаил своим собственным, не известным Рите демонам. – Она и сейчас вокруг нее трется, все выспрашивает невзначай, интересуется. Типа я не вижу.
– Ольга? – неподдельно удивляется Рита. Ее глаза распахиваются кукольным удивлением.
– Да нет же, Гейша! Как ты ее называешь, – рычит Золотарев, разбито поднимаясь. – Я в душ, а ты не задавай, блин, дурацких вопросов!
…Рите шел седьмой, когда из квартиры арт-деда они переехали в малосемейку. Крохотную такую одну тысячную часть огромной многоэтажки. С первого этажа взлетели сразу на восьмой, из палисадника, заросшего кустами, Рита воспарила над широченным проспектом с видом на Москву-реку и крыши, шпили старинных высоток.
Рита буквально поселилась на подоконнике. Мама боялась, что дочь однажды выпадет из окна, но ничего не могла с этим фактом поделать, а потом началась школа…
Подрастающая Рита ничем не отличалась от своих сверстниц (относительно). Училась средне, любила рисование, литературу и математику, рассказывать небылицы, играть с папой в шахматы, а с мамой в «уголки», рассматривать магическую картину деда. Нимфа и впрямь была как живая, ужасно бесстыжая, а со временем Рита отметила еще одно ужасное изменение – Нимфа стала смущать ее. На нее просто невозможно стало смотреть, до неясной, но очень ощутимой жаркой боли, до странной тоски и одновременно с этим, очень хотелось рассмотреть сказочную девушку в мельчайших подробностях.
Первый раз с подозрениями в собственной «неправильности» Рита всерьез согласилась в 14 лет, когда их школьная команда по пионерболу победила в большом спортивном соревновании. Опьяненные успехом, девчонки жарко обнимали друг дружку, чмокали в щеки, и уши, и нос, куда придется, а Рита на дрожащих ногах вернулась в раздевалку, понимая, что мир рушится у нее внутри и буквально плавится, принимая иную, не названную форму.