– Фриттата с рикотой! – пиратским воплем оглашается комната, когда Вере все-таки удается подсмотреть.
Семенов довольно хмыкает, вспоминая их первое семейное утро и ее пересоленный кулинарный шедевр со смешным названием, и даже отдаленно не напоминающий знаменитый итальянский омлет.
– Спасибо, – Вера силится не заплакать. Не таким далеким утром, уже изрядно набив по жизни руку, она готовила это блюдо оставшейся на ночь Ольге.
Оставив платье с нижним бельем на берегу, Рита медленно и торжественно входит в ледяную прозрачную воду Ольгиного озера. С каждым новым шагом по зеркальной поверхности в разные стороны расходятся круги. – «Так и в жизни – каждый наш новый шаг несет в себе информацию изменений».
Отметив мысленно очередное «открытие», Рита срисовывает взглядом туман, клубящийся над водой, окрашенный рассветом из сиреневого в мерцающий розовый и скрывающий ее будущее в виде противоположного края озера.
Легкий толчок от песчаного дна придает ускорение, сообщает движение вперед. Это только в самом начале вода кажется обжигающей, дальше держит тело, словно перышко, даря обманчивое чувство свободы. Помогая себе руками, Рита летит над неизвестностью, мглой, уходящую в озерное дно и под неизведанностью туманных небес.
После вчерашнего побега, подобно старине Форесту, Рита все никак не могла остановиться. Мысли, чувства, эмоции, истины и правила – все настолько перепуталось, что казалось, едва Рита остановится, ее парализует и погребет под собой этот невидимый селевой поток бытия. Сцементирует, задушит, да так и увековечит в нелепой позе собственной…
«Я не знаю даже, чего собственного». Не выбирая цели, ни, соответственно, дороги, Рита просто шла вперед. Туда, где нет людей. Где нет чужих волн, расходящихся в пространстве ее астрального озера.
Она впервые в жизни была совершенно одна на огромной, безлюдной территории.
Небо, усеянное звездами, готическим сводом вздымалось на головокружительную высоту, но не давало ни капли света. И если сначала это немного пугало Риту, то позже открыло свои преимущества – в темноте не видно дорог, пройденных, протоптанных в поле уже кем-то. Значит, они не собьют ее с пути ложным обещанием чужой правильности. Она может свободно идти в любом направлении, и каждое из них будет ее собственным, верным.
Проплыв до противоположного берега, Рита видит не так давно обещанные Ольгой кувшинки. Они красивы. Напоминают лотосы из священных индийских трактатов.
Ее дед однажды писал нечто подобное – прекрасная шестирукая индианка прикрывает наготу цветком лотоса и буквально пронизана золотыми лучами восходящего солнца. Вопреки мифологии он считал Кали образцом святости и вовсе не злой, как представляют ее многие. Она держит в своих точеных руках вселенский порядок, разрушает невежество, одновременно заведует рождением и смертью. А как танцует! Даже мир рушится в восхищении!
«Я не Кали, не Мария и даже не Магдалена. Мне бы, наверное, покаяться, да не хочется».
Возвращаясь обратно, Рита ныряет в омут почти до самого дна. «Остаться здесь, и дело с концом». Кости ломит от пронизывающего холода, сердце сжимается в микроскопический комочек, а сознание очищается ледяным огнем.
Вода не принимает жертву, малодушно помышляющей о смерти женщины, выталкивает Риту на поверхность. Солнце ласково обнимает теплом начинающегося дня. Значит, будем жить.
На берегу пусто. От обнаженного тела едва заметен пар.
Встряхнув закудрявившиеся волосы, Рита делает глубокий-глубокий вдох и медленно-медленно выдыхает.
«Мне должно быть стыдно? – спрашивает неизвестность. – Но перед кем?»
Рита прислушивается к себе. Кромка сознания, как поверхность воды, по которой плывет человек.
Если верить одной из теорий, то мы живем в трех параллельных мирах одновременно.
Я и Я.
Я и Социум.
Я и Высшие силы.
Они взаимосвязаны и перетекают один в другой.
Глупо стыдиться перед собой за собственное тихое счастье. За, наконец, открытую полноту жизни. За осознание и принятие себя такой, какая есть. Созданной по «образу и подобию».
…значит, Бог вовсе не старый мужчина с окладистой бородой, а женщина-лесбиянка, проповедующая чувственность?
Или Богов много, или он/она просто бесконечно многогранны?
«Если смысл жизни только лишь в выполнении твоих заповедей, то почему они не дают мне чувства покоя и тихого счастья, которые я ощущала рядом с ней?»
«Может быть, потому что это вообще не смысл жизни, а просто свод правил?»
«Как ПДД, например».
«Неужели тебе действительно небезразлично, кого и как я люблю? Кто отвечает мне взаимностью, и как она проявляется?»
«По-моему, это чушь полная».
«Твои евангелия писали люди. И писали так, как им это было удобно».
«Часто мне кажется, что они просто врали».
«И почему рождение всего, чего угодно – это твой промысел и творение, и только рождение человека – результат греха?»
«Я не грех, Господи – я ведь образ твой?»
Рита качает головой. – «Наша песня хороша, начинай сначала».
«Почему любовь ко всему в мире – это благо, а любовь женщины к женщине – преступление?
«Вопреки логике я не могу ненавидеть ее, я люблю ее».
«И зачем я сейчас развиваю глобальную философию? – только лишь для того, чтобы не признаваться себе – она не любит меня и не любила».
Прозвучавшая истина уравнивает внутренний спор.
Ответ найден, назван.
Платье липнет к влажному телу, стесняет движения, но голышом совершенно точно до дома не добраться, поэтому придется потерпеть.
«Мы красиво встретились. Нам обеим жизненно нужна была эта встреча. В результате я родилась заново, я обрела себя и целый мир, а ты? – не оглядываясь, Рита снова идет вперед, как прошла всю истлевшую ночь. – Наверное, тоже что-то вынесла. Вон, проект какой отгрохала! Надеюсь, я себе не льщу и не пытаюсь примазаться к твоей гениальности…» – с грустно-ироничной улыбкой Рита идет через поле к затерянной остановке х-километр. Над ней торжественно поднимается солнце.
– Я люблю тебя во всем земном великолепии, – говорит пролетающим мимо птицам, жучкам и стрекозкам. – Это странное чувство, живущее во мне с тех самых пор, называется именно так. Оно безгранично, как вселенная. Оно живое, как душа. Оно разное и оно дышит тобою вместе со мной…
Полупустой дачный автобус принимает на свой борт безбилетную пассажирку. Оглядев Риту с босых ног до влажной кучерявой головы, шофер усмехнулся своим каким-то мыслям и кивнул назад, мол, заходи.
«Я люблю… – пряча глаза, Рита занимает пустое сидение у окна, а потом одним взглядом заполняет необъятное синее небо. – Теперь это знаю точно, как и то, что никогда не смогу быть с тобой».
Прокатившись окольными путями, Мишка с трепетным облегчением проехал по родной с детства улице, загнал машину во двор и успокоился лишь тогда, когда плотно закрыл за собой стальные ворота.
«Изотова не пройдет!»
Пробежав по дорожке, он толкнулся в запертую дверь, удивился, восстановил равновесие и огляделся – тишина.
Колокол в голове, притихший на побег от Катьки, вдарил с новой силой.
Стиснув зубы, Мишка слез с крыльца, обогнул веранду и поплелся по узенькой дорожке, соединяющей его собственный дом с домом родителей.
Здесь дверь приветственно распахнута, на крыльце полно мелкой детской обуви, а из глубины комнат слышны родные и любимые голоса.
Мать, отец, сестра, располневшая после рождения троих детей, между ними горох племянников с родной горошинкой Сонькой.
– Папа голый, – она тщательно выговаривает слова. Вся одежда Михаила – это подвернутые до колен брюки. Дети хихикают, взрослые отправляют их в сад.
– Ты… где спину-то так ободрал? – удивляется Света.
– А Ритка где? – ищет глазами жену Мишка. – На работе, что ли?
– Воскресенье сегодня, какая работа? – бурчит мать. – У тещи твоей она, на дачах, вчера еще осталась.
– Вчера? – Мишка прокручивает ленту воспоминаний. – После банкета?
Отец угрожающе поднимается и недвусмысленно наступает.
– Иди приведи себя в порядок, после поговорим. О тебе, о Рите, о Вере Семеновой, – не слушая объяснений сына, он грозно рычит. – В баню! Я сказал.
Сбегая от отца, Мишка успевает заметить мелькнувшее в дверном проеме собственного дома синее платье жены и нехорошее, злое чувство, словно взболтанный, мутный осадок, вновь поползло вверх, к голове.
Вера застыла на пороге. Ольга мазнула заспанным взглядом и отступила в глубь квартиры, роняя:
– Заходи, чего уж там?
Тень кляксой вытянулась на полу, лениво поползла за хозяйкой.
– Ты подралась с кем-то? – удивление мешает женщине быстро справиться с замком. Она успела заметить уже слегка припухшие ссадины и царапины на Ольгиных плечах, спине и застряла в прихожей с этой дурацкой дверью.
– Нет, – отвечает с кухни временная хозяйка данной квартиры. Нагнав Ольгу, Вера еще раз окидывает внимательным взглядом «безобразие», задумчиво озвучивая, что – «на кхм… тоже не похоже…»
– Дама знает толк в БДСМ? – криво усмехается первая. Босиком, в майке и плавках, лохматая, заспанная, потрепанная какая-то.
– Ничего я не знаю, – отрезает Вера. – Я пришла извиниться за вчерашнее, но, кажется, извиняться нужно тебе. Не знаю, где тебя носило… – она смотрит, как Ольга, чуть качаясь, стоит у окна, вперив невидящий взгляд куда-то вниз.
– Девочка та хоть жива? – Вера несмело делает еще один шаг. – Рита.
Вздрогнув, как от удара, Ольга отворачивается от Веры, нашаривает на подоконнике коробок спичек, поджигает газ под серебристым чайником.
– Что ей сделается, – глухо звучит ее голос.
Вопрос про Риту родился спонтанно. Джамала всю ночь информировала Веру об Ольгиных перемещениях, да и перемещений тех было не густо – банкет, бар, клуб, дом. И Рита там абсолютно точно не присутствовала. Был муж ее – Миша Золотарев. Был бармен, были еще какие-то знакомые мимолетно, но этой «местной жемчужины» не было.