евская вотчина удаляется в зеркале заднего вида, мимо проплывает глухой забор дома Кампински. Впереди сиреневый вечер неизвестности.
– Спасибо, что вы за мной приехали, – первое, что произносит Рита, обретая дар речи. – Мама была права. Мне не следовало ходить туда одной. Я просто дура. И может быть, она права – Нина Андреевна, и я действительно не имею права на эти все вещи? Я ни одной не купила на свои деньги…
– Вот увидишь, все будет хорошо, – обнимая Риту за плечи, Павел Юрьевич произносит самые обычные, заезженные бытом и романами слова. Добавляет:
– Ты у нас самая умная, красивая, а теперь еще и самостоятельная. Мы в любом случае с мамой за тебя, а вещи… не в пирогах счастье, милый друг, а в том, чтобы никто не смог упрекнуть тебя ими.
После Ритиных ночных откровений о личном отношение Павла Юрьевича к ней не изменилось. Осталось таким же покровительственно-отеческим.
– Спасибо, – повторяет Рита. И пусть она сама еще не определилась с собственным внутренним ощущением правильности или ошибочности происходящего, но стало спокойнее на душе.
«И занавеску еще жалко», – посвятив оставшийся вечер разбору сумок и думок, Рита так отвлеклась, что не заметила, как прошло время, и очень удивилась, когда, закрыв шкаф, посмотрела на часы. Земное/местное стремится к полуночи.
«Звонить маме сегодня уже явно поздно, – откладывает телефон до завтра. – Они с Соней наверняка десятый сон досматривают. И мой ангелочек сопит себе».
– Хороша ж мать! Побежала устраивать личную жизнь, ребенка бабушке с дедушкой сплавила! – провокационно вступает во внутренний диалог Совесть.
Мечтая сбежать от нее, Рита выключает свет в комнате, проходит в кухню, ставит на плиту чайник и уже привычно присаживается на край подоконника.
– Какой там устраивать? Скорее, рушить, – тихо отвечает себе и Совести на вопрос о личной жизни. – Слишком много всего произошло за короткий, сжатый срок в несколько последних дней, чтобы теперь просто так, однозначно сделать вывод или выставить оценку.
За всю жизнь не происходило столько судьбоносных событий подряд, как за последние чуть больше двух месяцев.
– Я хотела любви. Я умирала, как хотела того, чего не знала! – шепчет себе и наступающей полночи Рита. – Я ненормальная просто. Про таких говорят «зажралась или с жиру бесится». У меня было действительно все, что полагается там по списку материальных ценностей, заведующих счастьем человеческим. Но этого оказалось мало!
– Зато теперь нет ничего. Ни дома, ни любви, и дочь ночует у бабушки. Мечта! – подмешивая в чай сарказм, Рита в который раз ошибается с дозой и теперь остается лишь терпеть, как лекарство, его жгучую горечь. Она же, (горечь), в свою очередь оттеняет чувство странной неприкаянности. Будто разум до конца еще не поверил в происходящее – еще вчера, (да что там! еще сегодня утром!) «тот» дом и хоть порядком надоевший, но старый мир, а теперь нет… его, этого мира…
Стекленея взглядом, Рита смотрит сквозь свое отражение в ночном окне и видит лишь темень. Нет даже огней в ее будущем. Ничего нет. Только прошлое.
– Которое я однозначно решила за всех… – едва строится косноязычная фраза, не похожая ни на вывод, ни на что-либо иное.
«Страшно.
Я не знала… Думала, будет иначе – вздохну с облегчением, сбросив старую жизнь, как кандалы, и зашагаю вперед».
«Я… наверное… просто устала. И завтра наверняка будет лучше!» – закрывая глаза, Рита опускает голову. Волосы падают, скрывая лицо. – «…и было бы легче, (если бы ты была здесь) – но об этом если и думать, то только так – пунктиром и в скобках»
«Как говорил Атос: Вы сделали то, что должны были сделать, д’Артаньян. Но, может быть, Вы сделали ошибку».
Решительно подняв голову, Рита смотрит в глаза ночи и темному будущему, представшему сейчас прямо перед ней в лице собственного отражения.
«К Золотаревым назад я никогда не вернусь и Сонечку им не отдам, чего бы мне это ни стоило!»
– Об Ольге… я не хочу и не буду сегодня думать.
Отойдя от окна, Рита выплескивает в мойку остатки чая, ополаскивает чашку, ставит на место.
– Да и плевать на эти шторы!
Два дня спустя, прошедших в полной «личной» тишине – когда телефон звонил лишь изредка по делу, Золотарев пропал со всех горизонтов, Катя рухнула вместе с ним в неизвестность, а Кампински в Москву – Джамала встречает новых сотрудников Центра, прибывших в рамках проекта «Северо-Запад». Четверо специалистов высокого уровня, которым в кратчайшие сроки предстоит вникнуть в курс всего происходящего, а одному из них и вовсе после управлять «стройкой века».
– Добрый день, вечер, – мягко улыбается гостям хозяйка их «распределительных листов». Каждого одаривает индивидуальным взглядом и улыбкой. – Мое имя Джамала, и я лично буду заниматься вашим устройством в Городке. Наша единственная жилая корпоративная квартира сейчас занята, остальные в процессе отделки, поэтому было принято решение поселить вас пока в гостинице, по два человека в номере. Все необходимое на первое время там есть. Если нет вопросов, то прошу ваши паспорта и билеты. Документы я вам сейчас верну, а билеты останутся у меня для оформления командировочных.
– Для вас, милая девушка… – басит лысый здоровяк в модных очках, – все, что угодно. Даже паспорт для штампа. Мне вот уже нравится ваш Городок…
Мило улыбаясь, под дружественный гомон взрослых мужчин, больше похожих сейчас на студентов-второкурсников, прибывших на сельхоз работы, Джамала собирает документы, передает их консьержу гостиницы. По ходу отвечает на вопросы о том, какая связь здесь лучше ловит, где ближайший «Ашан» и как удобнее будет добираться до офиса.
– А Кампински? – получая свой ключ, громко вопрошает все тот же лысый здоровяк в модных очках, на что иронично реагирует другой. – Ты хочешь ее в свой номер? Да ты смельчак, Ложкин!
Остальные довольно гогочут.
– Иди к черту! – огрызается первый, ставит подпись, оглядывается.
– Вам сюда, – указывает направление Джамала. – Сегодня на ваш счет у меня распоряжений больше нет. Но, я думаю, вы и сами все знаете? – ей понравился тот, что назвал Ложкина смельчаком. В ведомости он указан как Исин Талгат Николаевич. В натуре – белобрысый, темноглазый татарин чуть за тридцать. Подтянутый. Широкоплечий для своего (среднего) роста. Уверенный в движениях (манерах), и что особенно мило, с мелкими морщинками от миллиона (не меньше) улыбок, это значит, добрый, мягкий, веселый…
– Телефончик оставьте, на всякий случай, – его обращение Джамала посчитала бы деловым, если бы не эта хитрая улыбка в глазах, заостряющая морщинки миллионом амуровых стрел.
– Конечно, – Джамала серьезно кивает, достает визитку, протягивает. – Хорошего вечера и спокойной ночи.
Талгат берет из ее рук кусочек прямоугольного картона, отмечает мушкетерским наклоном головы.
– До встречи, прекрасная Джамала! Благодарю!
Кампински Ложкин не зря вспоминал. В это самое время она раскрывает окна и балконные двери своей (корпоративной) городочной квартиры. Впускает вечер, свежий воздух.
Два дня назад, прибыв из Питера в Москву, она едва лишь успела отдохнуть, точнее, проспать двое суток в собственной квартире без задних ног (рук и головы).
Семенов торопится запустить «Северо-Запад». Она правильно поступила, когда на моменте собственных расчетов подключила к работе над проектом почти весь конструкторский отдел и многих действующих инженеров в виде консультантов. По сути, она играла ва-банк и не ошиблась.
Здесь речь идет не столько об удаче, сколько о классической математике. Главное правильно определить параметры, составить уравнение и решить его. Вся наша жизнь – это математика.
Золотарев не встречал их, тем легче. Ольга вообще смутно представляет теперь предстоящее общение с бывшим… с Риткиным мужем.
Ее она последний раз видела в злополучной аллее с черными пятнами слез на темно-синем платье.
Картинка этих воспоминаний вызывает приступы тошнотворного стыда, острое желание позвонить Рите, извиниться, сказать что-нибудь хорошее и очень правильное, но Ольга подозревает, что этих слов просто не существует ни в одной диалектике мира. Иначе она бы их давно нашла!
Сев на подоконник, Ольга чувствует, как невыносимо наваливается усталость за бог знает сколько времени. Даже зажигающиеся в сумерках огни Городка кажутся ей сейчас размытыми, словно смотрит на них через мокрое дождем стекло, на крышу торгового центра, где впервые они с Ритой встретились/познакомились.
Будто в прошлой жизни или во сне.
Случайность – это пересечение двух необходимостей, сведенных невидимым архитектором судеб.
«Глупо предполагать, что ты там сейчас, – признается Ольга сама себе. – Глупо вообще все вышло, по-дурацки», – телефон в руках до странного теплее пальцев, словно он живее человека.
«Ребят разместила. Все рассказала, показала, устроила», – оживает сообщением от Джамалы. Она искренне обрадовалась Ольгиному приезду. Вызвалась помочь ей с архивом, ребятам с гостиницей и прочими командировочными прелестями, щебетала, бегала с документами, старалась быть максимально полезной.
«И, в общем, довольно успешно», – согнув ноги в коленях, Ольга сидит на подоконнике, опирается о коленки локтями. В раздумье тычет пластиковым краем телефона в губы.
Не хочется думать о том, что полезность и приветливость Джамалы держится исключительно на холодном расчете, а еще о том, что в Ольгино отсутствие здесь явно что-то произошло. И скорее всего это нечто со знаком минус, и уж наверняка об этом событии в деталях знает Джамала, но молчит до выгодного для себя времени.
Взгляд парит, вместе с вечерними сумерками опускается на крыши домов, отражается огнями квартир, фонарей и проезжающих мимо машин.
«Это «что-то» не касается Компании, – скорее интуитивно, чем аналитически, делает вывод Ольга, – иначе я была бы в курсе. Или не касается меня в компании», – прикрывая глаза, она устало зевает. – «Или ничего не произошло, а просто я медленно слетаю с катушек. Интересно, перегрузки могут привести к паранойе?»