Потеряв последнюю способность выражать эмоции словами, Рита становится в центр своеобразного узкого «колодца». Лестница винтом уходит в… пропасть. В высоте так призрачно темно, что начинает казаться, будто ты смотришь не вверх, а вниз.
– Всем не всем, а я точно ничего не знаю ни о какой ротонде, – на всякий случай Рита время от времени касается рукой отполированных временем перил. Квартиры здесь расположены со странным подъемом в половину этажа.
– Потом покажу. Если интересно будет, – на условно третьем этаже у страшно-бордовой двери Ольга достает ключи. – А пока пришли.
Стена слева от входа хранит следы коммунального прошлого в виде трех дверных звонков, которые, скорее всего, давно не работают, но навечно прикрашены к этому месту масляной краской. Звук открываемого замка эхом уносится в неизвестную высь, под темные своды парадной. Рита чуть ежится от наползающей жути – в паутине этой неясной мглы над головой наверняка застряли души, призраки и бог/черт знает, что еще.
– Прошу, – Ольга спасает приглашением пройти в «хоромы». Рита торопливо шагает вслед и невольно берет Кампински за руку.
– Мы… еще в нашей вселенной? – неконтролируемо повисают ее слова в вековом сумраке.
Длинный, узкий коридор с затертыми от времени обоями на стенах упирается в странный деревянный сарайчик и сворачивает влево. По левой же стороне коридора сереют две двустворчатые двери со вспучившейся масляной краской, справа темнеют ниши двух заложенных кирпичом окон и одно действующее (мытое, наверное, еще до эпохи исторического материализма), а над всем общим великолепием с высоты более трех метров едва угадывается лепнина, забеленная вусмерть потемневшей от времени и печали известью.
– Это Питер, детка, – хмыкает Ольга, сама обалдевая от происходящего вокруг «великолепия». Она впервые словно увидела его другими глазами и теперь сама в шоке.
Коридор наполняется мертвенно-белым освещением двух завитков энергосберегающих ламп.
– Аааа-ха, – умудряется выдавить из себя Рита, не трогаясь с места, – вот это… даа.
– Идем, – тихо и немного нервно смеется Ольга, прячет Ритину лапку в свои ладони, – добоимся до конца, а потом я отвезу тебя обратно.
Первая комната оказалась пуста. Квадратная, с двумя высокими узкими окнами и кантом потолочной лепнины, уходящим прямо в стену.
– Вообще, тетя говорила, что здесь раньше была зала, но этого даже она не помнит, а эти фанерные стены официально перестраивались при ее жизни два раза, – поясняет Ольга, провожая Риту дальше. – Первый, когда поженились соседи и решили объединить жилплощади, второй после пожара. Еще бытовали какие-то подозрения… но я их не помню.
– А при тебе уже было так? – вторая комната – это ровная половина/копия первой.
– Да, только чище, почти стерильно и все в побелке. Тетка Софья страшно боялась грибка, инфекций и паутины. Поэтому известью все поливала от души.
– Туалет? – странный «сарайчик», сколоченный из досок в коридорном повороте, внезапно оказывается сортиром. Другое слово к этому вонючему углу Рита не смогла подобрать. Да и первое решила вежливо оставить при себе.
– Угу, – фыркает Ольга, – плюс умывальня. – Лампочка под потолком недовольно и нехотя просыпается тем же светом мертвого дня. Он растекается по трещинам древнего кафеля, сгущается на дне замызганной ванны, чтобы потеками слиться в канализацию.
– Вот это все, конечно, разберется. Так? – невинно вопрошает Рита, а Ольга оглядывается по сторонам ее, Ритиным, взглядом – «истинно – декорация к голливудскому триллеру».
– Эээ, да, – отступает на шаг, пропуская Риту дальше.
В последней комнате на Риту нападает нервный смех – странная геометрия стен со скошенным углом, гамак, подвешенный к потолку с особым старанием – судя по откоцанным кускам штукатурки, в углу камин с полкой, изразцами и следами чьего-то упорного желания тепла с уютом, выдымленное вокруг черной тоской о несбывшемся.
– А я уж думала, мне нечему здесь больше удивляться! – для пущей уверенности Рита дергает гамак, заглядывает в него – настоящий?
Ольга стоит позади, кивает:
– Да, тут мой брателло жил некоторое время.
Длинная, узкая кухонька со старой мойкой и ее ровесницей газовой плитой даже разочаровала Риту своей обычностью. Кроме, пожалуй, вида – прямо в ее окно сонно заглядывают два соседских.
Если окна комнат выходят на большее пространство двора (скорее бассейна, чем колодца), то кухня уютно прячется в некий аппендицит с подходом к – па-бам – черной лестнице!
Дверь в углу, которую Рита сначала даже не заметила, а затем сочла странной бутафорией, оказывается действующей, рабочей и вовсе не той, что искал бедненький Буратино в каморке старого Карло.
– Два входа в одну квартиру? – Рита выглядывает на лестничную площадку. Ее углы и закругленности вообще не поддаются Ритиной логике. – Для кухарок, что ли?
– Маман с отчимом в основном этим пользовались. Комнату у парадной они обычно сдавали квартирантам.
– Вот это дааа, – вояж окончен. Рита закрывает дверь, оборачивается к Ольге. Последняя, в общем, уже готова к отказу – ни один здравомыслящий человек (в Ритином положении) не возьмется за этот кошмар даже за очень большие деньги.
«Побелить, покрасить и сдать гастарам нафиг», – недовольно фыркает здравый смысл.
– Я, конечно, много слышала о старых квартирах Питера, – Рита разводит руками, теряясь в словах. – Про лепнину и дворы-колодцы, но это просто мечта идиота какая-то! Извини, я в другом… в смысле – могу здесь делать все, что захочу? В интерьере?
Ольга даже язык прикусывает от удивления, а затем, осознав, резко кивает:
– Ну, да. Кроме сноса внешних, только, стен.
– Честно-честно? Точно?! Круууто! – Рита сейчас похожа на именинницу с лучшим своим подарком в руках. – Ааа, твои пожелания? – она одаривает Ольгу внимательнейшим взглядом, причем Кампински все еще не может прийти в себя и осознать, что Рита вовсе не издевается.
– Давай… – она оглядывается, – ты нарисуешь, как видишь, а… я пока еще подумаю, – возвращается взглядом к Рите. – Погоди, ты сейчас серьезно?
– Оль, – Рита делает шаг вперед и останавливается совсем рядом, смотрит в глаза, – такого дикого кошмара я даже представить себе не могла, но это так круто, что это ты себе не представляешь! Я не знаю, как точнее объяснить.
Ее глаза действительно лучатся интересом, светом, чем-то неземным и нереальным.
– Знаешь… – голос Ольги неожиданно для нее самой срывается, – меня в жизни часто многие называют сумасшедшей. И заслуженно, я это знаю. Но я сама ни разу никого так еще… Ты сумасшедшая просто, Рит! Ты… больше нет таких!..
– Чего бы мне хотелось? – спускаясь на улицу, Ольга мысленно еще стоит в кухне старой квартиры. Они смеются и смотрят в глаза, а потом молчат, и эти самые взгляды прячут глубже, чем в ДНК. – Больше свободного пространства без вот этих клеток, коридоров. Хочу воздушности, тепла, света. Точнее я вряд ли объясню.
– Мне кажется, я понимаю, о чем ты, – Рита вспоминает московскую Ольгину квартиру.
– А еще мне нужно хоть немного поспать, – честно признается Кампински. В тишине странной белой ночи автосигналка кажется особенно громкой. – У меня есть еще один безумный вариант, и надеюсь, ты мне поможешь в нем. Или с ним.
Рита садится рядом с Ольгой.
– Да? – хлопает ресницами, где каждый взмах становится сменой кадра – пустынные улицы, полет мимо разведенных неизбежностью мостов, дома, застывшие в невесомости скользящего сквозь время взгляда, а потом, под мерный шорох набегающих волн, Рита перебирает в памяти события минувших суток – без сомнений, одних из самых странных суток в ее жизни.
Ольгин «вариант» – съехать с приморского шоссе через лес к самому берегу, а Ритина помощь – стать на некоторое время хранительницей сна.
Берег широкий, каменистый. За ним волны Балтики, ветер и небо – картина, писанная не акварелью, но расплавленным во времени и пространстве серебром.
Завернувшись в плед, Рита полусидит на капоте машины и целится взглядом в далекий горизонт, где уже намечается грань времени суток.
Ольга, свернувшись калачиком, спит на заднем сидении. В ее лице ангел. В ее действиях Рита просто запуталась и потерялась, словно стрелка компаса в центре геомагнитной зоны. Север? Юг? – какие неважные мелочи.
Она всего лишь ворвалась в ее жизнь, в этот тихий мещанский мирок, и перевернула в ней все с ног на голову.
«Хотя, это спорный вопрос – кто еще в чью жизнь ворвался».
Волны лениво, будто больше по привычке, чем по желанию, облизывают берег. Накатывают и отступают вновь.
Ольга просила разбудить ее в пять.
Рита вертит в руках Ольгины часы, ловит себя на ревнивом вопросе – «сама ли она их приобрела, или Верин подарок?»
Металл приятно холодит пальцы. Отсутствие гравировок и прочих опознавательных знаков успокаивает, а спустя время и вовсе оседает горчинкой – «мы не в тех отношениях, чтобы я могла ревновать», «но… между нами что-то есть… неуловимое, призрачно-нежное, не отпускающее, непредсказуемое. Сколько еще эпитетов с отрицательной приставкой я знаю?»
Обнимая себя за плечи, Рита вспоминает нежность и тепло Ольгиных рук, признается себе, как смертельно, невыносимо по ним скучает, по ней. Как невозможно они сейчас далеки друг от друга, даром, что земным расстоянием – два человеческих шага – и как близки несмотря ни на что.
Голос ветра тонет в шорохе волн, летит следом за рассекающей раннее утро машиной.
Рита в полусне на переднем сидении, сквозь ресницы ворует взглядом милый сердцу профиль.
Ольга ведет машину, смотрит вперед, но ее глаза теплеют всякий раз, когда она касается мимолетным взглядом спящей рядом Риты.
«Ну, вот и все, – рука с телефоном беспомощно опускается в складки одеяла. Закрыв глаза, Джамала лежит в кровати, словно на смертном одре. – Он знает правду, а я знала, что так и будет, что это лишь вопрос времени, но, тем не легче».