5. Дом Василия Львовича Пушкина на Старой Басманной. Здание с девятью окнами по фасаду недалеко от площади Разгуляй покажет, как жили москвичи в первой четверти XIX столетия.
6. Дом, принадлежавший Андрею Петровичу Сытину, находится в одноименном Сытинском переулке. Интересен тем, что недавно отреставрирован и является уникальным зданием, пережившим пожар 1812 года.
7. Дом, в котором жил Лев Николаевич Толстой в 1882–1901 годах, расположенный в Хамовниках, расскажет не только о творчестве писателя, но и о предпочтениях москвичей, построивших эту усадьбу в начале XIX века.
8. На улице Щипок, № 3 расположен интересный дом, который уже ближе к «мещанской» Москве второй половины XIX века (дом построен в 1861 году). Именно в таких домах проживала основная часть москвичей – у кого не было денег на домик в центре, страстно мечтали о своем участке, пусть и в пределах Камер-Коллежского вала.
Еще сто лет назад окрестности какого-нибудь «Сокола» или «Автозаводской» считались глухой окраиной, а сейчас мы воспринимаем эти районы как периферию «большого центра». Одновременно с этим умножалось число людей, заполнявших новые и новые панельные гнезда. Как следствие – внутри Садового кольца, чрезвычайно населенной местности, сейчас живет лишь несколько процентов москвичей. При таком раскладе, безусловно, растет ценность исторического жилья в живописном, древнем, зеленом переулке. Там, куда «спешит московская осень в порыжевшем дождевике».
Когда четверть века назад в Москве появился свободный рынок жилья, покупатели нацелились в основном на квартиры в «сталинках». Большая площадь, неплохие качество коммуникаций, выгодное расположение – дома этого периода считались добротными и отнюдь не лишенными архитектурного облика. Охота за «сталинками» привела к тому, что в городе стали появляться авторские повторения стиля пятидесятилетней давности, например, «Триумф-Палас».
Почему именно сталинки? Дело в том, что доходные дома начала XX века были в основном заняты коммуналками. Первоначальная планировка огромных площадей в СССР чаще всего нарушалась. Покупатели предпочитали не расхлебывать плоды недавнего прошлого: не мучиться с объединением двух, трех, четырех, а то и десяти комнат в нечто целое. Лишь когда все лакомые сталинские квартиры оказались в новых руках, инвесторы обратили внимание на доходные дома – пожалуй, лучшее и самое комфортное жилье за всю историю Москвы.
В конце XIX века город столкнулся с тем, что никакие прежние типы жилья не подходили для пространства, подвергшегося стремительной модернизации. Дворянские усадьбы и трехэтажные дома не выдерживали конкуренции с миром трамваев и железных дорог. Цены на землю в центре «кусались».
Москва, как и другие европейские столицы, нашла выход из положения – город стал расти не только горизонтально, он начал устремляться ввысь. Доходные дома, во-первых, занимали компактную площадь, во-вторых, давали возможность приобрести квартиры в 200–300 квадратных метров, что обеспечивало потребности семьи среднего класса, в-третьих, были снабжены ванными комнатами, «ватерклозетами», паровым отоплением. Самым распространенным считался тип жилья с пятью комнатами, хотя в отдельных случаях речь идет, например, о 14-16-комнатных квартирах!
Строились такие здания заслуженными и известными архитекторами. На дворе был Серебряный век, поэтому многие доходные дома украсились коваными лестницами, причудливыми орнаментами, мозаиками. До революции оставалось не так уж много времени, но вся Москва в 1890-1910-е годы в общем забытьи спасалась украшениями и женскими масками. Строительный бум привел к тому, что на улицах города появилось около полутора тысяч доходных домов. История любого из подобных зданий показательна и загадочна судьбой архитектора и заказчика, их взаимоотношениями, судьбой жильцов. Доходные здания строились зубными врачами, молочными фабрикантами, министерствами и даже монастырями. Распутывать такие детективы чрезвычайно любопытно.
Пусть квартиры в доходных домах часто считались непомерно дорогими, таким путем обеспечивался стабильный социальный климат. Адвокаты, врачи, коммерсанты, артисты часто общались друг с другом, охотно ходили в гости к соседям. В общем, не ограничивали свой мир пределами лестничной клетки. Нам не хватает сейчас подобной открытости и осознания ценности простых человеческих отношений.
После революции большинство владельцев расстались со своим жильем отнюдь не по собственной воле. Дома всячески уплотнялись, свой изначальный характер они потеряли. Тускнела и обваливалась лепнина, исчезали изящные элементы в интерьерах подъездов, ветшали коммуникации. Лишь в 2000-е годы, после ряда удачных экспериментов по превращению фабричных помещений в лофты, инвесторы обратили свое внимание на пласт доходных домов. Многие из таких зданий превратились в офисы, что отнюдь не соответствовало первоначальному духу. Лишь единичные экспериментаторы (например, в районе Пречистенки) решились на возрождение прежнего назначения доходных домов. Они проводили бережную реновацию жилья и следили за тем, чтобы дом 1909 года постройки воспринимался как ценное, старинное жилье без «новодельного» привкуса.
Сейчас Москва значительно проигрывает Петербургу по числу красивых подъездов (?), потому что в советские годы капитальный ремонт не щадил дореволюционное великолепие.
Отправьтесь в Петровско-Разумовское
В мире неоднократно пытались строить утопические города, например, Бразилиа, новую столицу латиноамериканской страны. Но то, что с треском проваливалось либо становилось уделом узкого кружка интеллектуалов, неожиданно воплотилось на севере Москвы. Отправляйтесь на территорию современной Тимирязевской сельскохозяйственной академии, чтобы в этом убедиться!
Петровская академия находилась слишком далеко от города, чтобы соблазны разгульной столицы влияли на ее студентов. В состав Москвы земли будущей Тимирязевской академии войдут только в 1917 году. Да, студенты нередко наведывались в город, но проще было организовать «пикник» на своей территории. Похожую заботу о царскосельских воспитанниках проявил Александр I, он разместил Лицей не в самом центре Петербурга.
Город-утопия должен воплощать в жизнь регулярный, в меру композиционный метод укрощения пространства. Наши окрестности, конечно, не Петербург, но будут «полинейнее» остальной Москвы. Строгая Лиственничная аллея является ниткой, на которую нанизаны жемчужины зодчества.
В 1860-е годы видный архитектор Н. Л. Бенуа, как раз явившийся посланцем Петербурга, строит поразительное здание на месте бывшего усадебного дома Разумовских, на самый верх которого «сажает» башню с часами. Получилась типично европейская ратуша, вокруг которой возник – нет! – не римский форум, а вполне симпатичное московское пространство вроде давно испустившей дух Собачьей площадки. Приемами «города-сада» и наметившейся в 1920-е годы дискуссии о деурбанизации явно пользовался и Борис Иофан, строивший здесь общежития в советскую эпоху.
Относительно свободная от застройки местность позволяла воплотить здесь какой угодно, самый фантастический план. Топонимическая составляющая была настолько пустой, что дала нам феноменальный проезд Соломенной Сторожки, по сути, небольшого домика. Даже самые заурядные строения в районе Петровской академии порождали личностей мирового масштаба – например, гениальный архитектор Константин Мельников появился на свет как раз в той самой Соломенной Сторожке, которой нужно посвящать элегии, песни и монографии (это все в будущем).
Достаточно заглянуть за административное здание префектуры САО на Тимирязевской улице, чтобы увидеть уменьшенную копию монумента «Родина-Мать», исполинского Ленина и другие работы скульптора Евгения Вучетича.
Самые знаменитые жители утопического города всегда находят покой там, где и стяжали свою славу. Как мы знаем, А. М. Дмитриев, А. Ф. Фортунатов, Г. М. Турский, М. И. Кантор, Н. В. Вильямс, Н. С. Нестеров, много сделавшие для родного учебного заведения, похоронены в Тимирязевском лесу.
Жители утопического города не страдают короткой памятью и ревностно охраняют свое прошлое. Да, сейчас его не сразу разглядишь за многоэтажными домами. Но здесь по-прежнему шепотом рассказывают об убийстве нечаевцами студента Ивана Иванова, с интересом заглядывают в деревянные дома бывшей Петровской академии, горюют о погибшей в советское время церкви из усадьбы Петровско-Разумовское. Утопия тем и хороша, что своей традицией, пусть и 150-летней, сможет задавить любое чужое влияние на ее территорию.
Тимирязевская академия с ее окрестностями – это еще и самый старый в городе трамвайный павильон в Красностуденческом проезде, и огромная голова «Родины-матери» на территории мастерской Вучетича, и замечательный парк «Дубки».
Пара слов о высотности
Русские города до революции росли скорее вширь, чем ввысь: это позволяло колокольням церквей и пожарным каланчам формировать незабываемую небесную линию, создавать ощущение атмосферной и старинной застройки. Жилые же здания очень долго оставались низкими – еще не сформировался рынок земли, участки стоили довольно дешево.
Самое высокое жилое здание Москвы XVII века – палаты Нарышкиных на Петровке – равно современному трехэтажному дому. Первое пятиэтажное здание – на Ильинке, в пределах богатого Китай-города – мы встречаем только в 1870-е годы. Путешественники в вопросах этажности не замечали резкой разницы между Москвой и Пензой. Чеховский Ванька «на деревню дедушке» пишет как раз о зданиях в два-три этажа. Лишь перед революцией жилищный бум в Петербурге заставил дома подрасти – в Москве накануне Первой мировой даже собирались строить «американский» дом высотой в тринадцать этажей. В 1917 году средняя этажность в городе составляла около 1,5.
Конструктивистские поселки советской эпохи тоже весьма соразмерны человеку – максимум пять-шесть этажей. Сталинское жилье лишь вдоль основных проспектов было высоким, достигая 14-этажной отметки. После Второй мировой начался бум малоэтажных сталинок коттеджного типа.