бленно историей. Вокруг хватали всех подряд по ложным доносам, выдумывали какие-то ужасные заговоры, несуществующие террористические организации, и никто не мог представить, что у них под носом существует реальный антисталинский кружок, в котором, кстати, было немало членов… Родные об этом, конечно, не знали, они бы очень расстроились…
— Я начинаю прозревать, — прервал ее Алексей. — Поправь, если ошибаюсь. Отряд Гриневского действует на значительной территории. Там сплошь благородные люди, защищающие мирных жителей. Вы уничтожаете фашистов, но и Советы не шибко жалуете. Дело ваше, что будет с вами, когда Красная Армия отвоюет назад Белоруссию — сами разбирайтесь. Арестовали отца по несправедливому, с твоей точки зрения, обвинению, и ты еще больше возненавидела Советскую власть… которая, как мне видится, дала тебе образование и неплохо устроенную жизнь до войны. Есть шанс, что отца реабилитируют. С кем вы контактируете? — думаю, с западными эмиссарами, которые начинают проникать на оккупированную немцами территорию. Их хватает на Западной Украине, думаю, навещают и Белоруссию. Что обещают? Независимое белорусское государство? Эдакий анклав справедливой жизни среди советского ада?
— Не издевайся, пожалуйста…
— И не думаю. Признайся, в вашем отряде был человек из английской или американской разведки? Молчишь, ответ понятен. Свой человек в абвере тоже был, тут ты не обманывала. Обещали похлопотать за отца, за семью? А еще всплыла некрасивая информация о сотрудничестве твоего отца с абвером, верно? Дело старое, конец тридцатых, возможно, сороковой, даже сорок первый. Не только твой отец таким грешил, многие попались на эту удочку. Поставляли информацию, добывали какие-то чертежи, сводки. Казалось, что Гитлер просто сметет нашу оборону, а как жить дальше? Нынче многим из них очень стыдно, они искупают свою вину, и твой отец был одним из них. Он храбро сражался, и я тоже не уверен, что меры в отношении его были оправданы. Но, возможно, я чего-то не знаю. О том, что он сотрудничал с абвером, советское командование не в курсе. Когда узнает, бывшего комкора Гавриловича без разговоров расстреляют, семью в лучшем случае отправят на сибирскую «каторгу», а детей — в страшный советский детдом. У вас появилась информация, что в архивах абвера под Калачаном лежит то самое дело на некоего комкора Гавриловича… Эмиссар западной спецслужбы, видимо, в хороших отношениях с вашим Гриневским? Информацией об архивах вы обладали, но дотянуться до них после провала вашего человека никак не могли. Подходит Красная Армия, скоро отобьет территорию. Немцы увезут архивы в свой Фатерлянд — это плохо. Достанутся Советам — полная катастрофа. Эмиссар дает «добро» на уничтожение архивов — в тот момент, когда немцы будут их вывозить. Лучше бы захватить, но это, скорее всего, нереально. И вот тут твои интересы, Эмма, замысловато переплетаются с интересами тех, кто был над тобой. Попытка не пытка. Решено отправить тебя с тремя подготовленными ребятами. Не беда, что вас мало — смелость города берет… Ничего не хочешь поправить?
— Ты башковит, — признала Эмма, — примерно так и было. Пока мы носились с тобой на грузовике, не было никакой возможности уничтожить груз. Как? Чем? Немцы наседали. На песчаный карьер не пробились, а думали, что там все спокойно сделаем… Стечение обстоятельств, понимаешь?
— Могли в лесу меня тюкнуть по башке, — заметил Алексей, — когда пропускали фашистскую колонну.
— Прошляпили, не согласовали, — вздохнула Эмма. — У тебя так удачно все получалось, решили тебе довериться.
— Ты, правда, веришь, что Запад вам поможет? При том, что с Красной Армией особо не поспоришь, и большинство населения Белоруссии все же за Советскую власть? Вы действительно верите, что все эти западные эмиссары пекутся о благе простых людей?
— Не важно, во что я верю, — улыбнулась Эмма, — важно, во что я ХОЧУ верить. Да, возможно, я идеалистка, наивно верю в торжество справедливости западного образца…
— Ой, все, хватит! — поморщился Алексей. — Ты словно с другой планеты спустилась. Все ясно с тобой, госпожа Кушинская-Гаврилович. Только одно мне непонятно.
— Это что же? — насторожилась Эмма.
— Зачем ты мне это рассказала? Теперь я все знаю. Архивы ты уничтожила, но как быть со мной? Я доложу обо всем начальству, твой отец отправится к стенке, любимая мама с бабушкой поедут на Колыму. Ты всерьез считаешь, что нашим органам нужны серьезные улики, чтобы кого-то растоптать?
— Как же я не хотела возвращаться к этой теме… — Эмма слегка побледнела и как-то незаметно вынула из складок юбки компактный вороненый браунинг! Черный ствол смотрел в голову Алексею. Рука ее дрожала. — Прости, Макаров, я утаила от тебя эту штуку. Повторяю, что ничего личного… Положи, пожалуйста, автомат на землю. Я умею быстро стрелять.
— А, вот оно что, — хмыкнул Алексей. — Эмма, девочка, не хотелось бы тебя расстраивать, но в этой штуке тоже нет патронов, ты уж прости…
— Как нет? — Она сглотнула, выдернула обойму, уставилась в пустую емкость.
— И здесь нет, я тебя обманул. — Он взял за цевье автомат, выбросил с обрыва. — Здесь в округе вообще нет патронов. Ни одного. Даже в пулемете на крыше. С вами изначально, Эмма, было что-то не так. Вроде свои, но что-то все равно не так. Ты заснула, когда выпила. Очень крепко. Твой сон был недолгим, но мертвым. Я провел «уборку», чтобы спать спокойно. И твою компактную штуку в потайном кармашке на юбке я давно заприметил… К сожалению, не уберег архивы, такого буйства твоей фантазии я не предвидел…
Она стояла перед ним, опустив голову, кусала губы. Ее победа действительно становилась какой-то сомнительной.
— И что теперь, Макаров? Убьешь меня одним ударом? Потащишь в свою контрразведку, будешь пытать?
— Если по справедливости, за которую ты ратуешь, то надо, — кивнул Алексей. — Ты хотела меня убить. Но не хочу с тобой связываться. Уходи!
— В каком смысле? — не поняла девушка.
— На все четыре. — Он сделал широкий жест. — Возвращайся в свой отряд, доложи о выполнении задания.
— Ты что, серьезно? — Она не поверила, даже испугалась.
— У тебя есть минута, потом передумаю.
— Подожди… И я тебя уже никогда не увижу?
— Нет.
— Почему?
— Пока не знаю, но что-нибудь придумаю. И постарайся не попадаться на глаза нашей армии, органам НКВД, госбезопасности и лично мне. Это я только сегодня такой добрый.
Она нерешительно подошла, подняла глаза, в которых металась растерянность.
— Позволь хоть поцеловать тебя на прощание, Макаров…
— Издеваешься? — вспылил Алексей. — А ну, проваливай!
В ее глазах стояли слезы, она уходила, постоянно оглядываясь. А когда дошла до поворота, глаза ее вдруг злобно заблестели.
— Какой же ты дурак, Макаров… — плевалась она обидными словами. — Думаешь, ты положительный герой? Да никакой ты не герой! Как я ненавижу это ваше коммунистическое мракобесие! Вас все равно когда-нибудь сметут — через двадцать, тридцать, пятьдесят лет! Рухнет ваш лживый диктаторский строй! Противно человеческой природе то, что вы пытаетесь делать… И ты, Макаров, это когда-нибудь поймешь, да будет поздно!
— Знаешь, девонька, сейчас я сниму свой широкий немецкий ремень, догоню тебя и высеку так, что будешь до конца дней за задницу хвататься! — рассвирепел он и сделал такое лицо, что Эмма мгновенно исчезла с глаз.
Но отнюдь не из души. Что-то подсказывало, что с этим образом в голове он еще намучается…
Разгорался новый сентябрьский день. Алексей выбрался из котлована, двинулся по дороге. Вызывающий немецкий китель сменил свитер — мало ли что. Ноги подгибались, но он был решительно настроен проделать долгий путь. Он шел по пустой дороге и стрельбы в городе практически не слышал, канонада сместилась на запад. Под мостом обнаружил ручеек, начал стаскивать с себя опостылевшую одежду, выделил десять минут на наслаждение.
К южным окраинам Калачана вышел уже совсем другой человек — обновленный, посвежевший. На улице Рассветной было шаром покати. Ветер носил обрывки мусора. Люди робко выглядывали из домов, но на большую дорогу пока не выходили. Народ уже привык, что власть в городе может меняться чуть не каждую минуту. Немцы сдали без боя восточные укрепления, прокатились по городу и растворились в лесах. Советские части тоже не задержались — прогремели вслед за немцами и ушли на запад. Он брел по переулку, увязая в жидкой каше, оставшейся от ночного дождя. Вышел на Центральную улицу. Здесь тоже не царило оживление, но от городской площади доносился неясный гул. Еще одна комендантская рота наводит свои порядки? Пересекаться со злобными бойцами Красной Армии пока не хотелось. Да, он всесильный «Смерш» — это и будет доказывать в морге соседу по полке? Он перебежал дорогу, углубился в другой переулок…
Минут через пятнадцать Алексей вышел к лесу. Постоял на поляне, где валялись трупы немецких солдат с объеденными живностью глазами (и господин Теодор Вальтман где-то в овраге). По диагонали через лес направился к дороге, ведущей на объект. Несколько раз пришлось делать привалы — не железный же. На дороге, прорезающей лес, все оставалось без изменений. Он шел по краю обочины, прислушивался. Путь предстоял неблизкий, но половина уже осталась позади! А о том, что придется возвращаться, Алексей не думал. Он машинально подмечал приметы — левая сторона дороги, следы шин: там они стояли в лесу, когда пропускали вражескую колонну… Затейливая береза на правой стороне, рядом с ней опять следы шин. Мазурович и Волынец свернули на второй машине, чтобы утопить ее в болоте. Алексей не поленился, раздвинул ветки, протиснулся в лес. Болото начиналось за первой же «терновой изгородью» — деревья расступались, местность резко уходила вниз. Зеленела ряска вокруг болотных «окон». Здесь стоял невыносимый аммиачный запах, витали полчища комаров. Машина действительно утонула — из трясины торчал только зад с практически нечитаемым номерным знаком «WL-1012», не хватило глубины болота, чтобы утонула полностью. Алексей побрел обратно. Он шел по дороге целую вечность. Валялись раздавленные трупы в немецкой форме, «разобранные» на детали мотоциклы, раздавленный штабной «кюбельваген». За левой обочиной чернел сгоревший мотоцикл и хорошо прокопченный труп — все, что осталось от Холлмана…