Половников спокойно посмотрел на него:
— Дак, я и не тороплюсь. Чого тут вспоминать? Два патрона использовал по ногам жеребца.
Кротов кашлянул в кулак:
— А Лукьян Хлудневский говорит, ты вернул ему с ружьем всего один выстреленный патрон.
Федор Степанович хмуро задумался:
— Дак, пожалуй, Лукьян прав. Один из стреляных патронов я обронил в сани, когда перезаряжал ружье. После не нашел его. Наверно, вытрясся дорогой из саней…
Слушая Половникова, Бирюков старался уловить в голосе Федора Степановича фальшь. Однако старик говорил настолько сдержанно и немногословно, что рассказанное им казалось чистой правдой. Конечно, Антон понимал: из-за давности времени подтвердить все это другими показаниями практически невозможно. Оставалось одно — верить Половникову на слово.
Разговор затянулся. Бирюков попытался узнать, какого Колоскова называл в разговоре с Тропыниным раненый отец. Не того ли, именем которого названа Ерошкина плотина? Но Федор Степанович этого не знал. Антон задал еще несколько вопросов, посмотрел на высоко поднявшееся солнце и, извинившись перед Половниковым за отнятое у него время, поблагодарил старика.
— Да, ну чого там… — смутился Половников. — Исповедовался перед вами и на душе полегчало.
— Как ты, Федя, выдержал столько лет молчания? — удивленно спросил Кротов.
— Я ж Николаю Тропынину побожился, что не проболтаюсь. Теперь приближение смерти чую, не хочу уносить грех в могилу. Чтоб на смертном одре не раскаиваться, рассказал вам чистую правду, как на духу.
Участковый вздохнул:
— Мучаешь, Федя, себя попусту религией. Не для протокола, по-товарищески, скажи: всерьез веришь в наличие бога?
Половников глянул на участкового с укором:
— Я в свою веру никого не обращаю. Из всех селян одна Агафья Хлудневская ходит ко мне библию слушать, дак и ее силком не тяну.
— Не в том дело, Федя. Говоря словами Ивана Торчкова, вопрос принципиальный. Мы почти ровесники с тобой, в одном селе выросли, а живем по-разному. Я с военных лет коммунист, ты же господу богу поклоны отбиваешь.
— У тебя одна вера, у меня — другая.
— Но почему, Федор, такое расхождение смогло получиться?.. — не унимался Кротов.
Половников хмуро потупился:
— После смерти папаши грех замаливаю.
— Какой?
— Если б я не выстрелил по коню того всадника, можа, и он в моего папашку не стал стрелять…
— Ага! Пожалел бы уголовник твоего папашку. Думаешь, он из озорства преследовал вас от самого Томска?
— Дак, кто ведает, какие намерения у него были.
— Не оправдывай, Федя, свое заблуждение. По моим выводам, мамаша забила тебе голову религиозным туманом, а ты и руки опустил. Скажи, не так?..
— Пусть будет по-твоему. На смертном одре мамки дал ей слово не отступать от веры. Религия тем и хороша, что не позволяет бросать слов на ветер.
— Эк, сказанул! Среди верующих тоже полно пустозвонов.
— Значит, они не верующие.
— Неисправимый ты, Федя.
— Таким и помру. Немного уж осталось…
Глава 9
Прохладный с утра день за время разговора с Половниковым разгулялся. Всегда отличавшаяся от других сел особой ухоженностью Серебровка, вытянутая по сибирскому обычаю одной длинной улицей, после ночного дождя еще более похорошела. Тихо и уютно было в селе. Все здесь дышало таким покоем, что, казалось, живут в Серебровке люди без всякой заботушки и печали.
— Чем дальше займемся? — спросил участкового Бирюков, когда они вышли от Половникова.
— Полагаю, не помешает еще раз побеседовать с Лукьяном Хлудневским, — ответил Кротов. — Сообщение Федора Степановича в корне меняет дело.
— Меня заинтересовало упоминание фамилии Жаркова вместе с Хоботишкиным и Колосковым. О Колоскове мы по существу ничего не знаем, — сказал Антон.
— Очередная загадка… — вздохнул Кротов. — Кто из них оказался начальником милиции в Томске?
— Судя по протезу, где оказался Жарков, нам известно. Но какая связь между ним, Хоботишкиным и Колосковым?.. — задумавшись, проговорил Антон. — И почему Николай Тропынин хотел сохранить в тайне нападение на Половниковых?
— Полагаете, сотрудник, ведущий дознание, преследовал корыстную цель, выдавая себя не за того, кем был на самом деле?
— Время, Михаил Федорович, было очень сложное и крутое. В той круговерти не сразу высвечивалось, кто какие цели преследует… — Антон помолчал. — Идем к Хлудневскому!..
Хлудневского дома не оказалось. Копавшаяся в огороде остроносая бабка Агафья на вопрос Кротова — где дед Лукьян? — развела руками. По ее словам, Шура Сластникова недавно шла домой из бригадной конторы и что-то сказала деду. Тот разом сгребся и побежал к Ерошкиной плотине.
— Что опять там такое?! — удивился Кротов.
— Не могу, Михаил Федорович, сказать, что, но как будто энти… мели… ораторы, — бабка Агафья перекрестилась, — еще одну могилку разрыли.
Кротов резко повернулся к Бирюкову:
— Придется немедленно туда ехать…
— Поехали, — сказал Антон.
Хлудневского они встретили сразу за околицей села. Старик, нахлобучив на глаза соломенную шляпу, понуро брел от Ерошкиной плотины в деревню. Кротов, остановив мотоцикл, настороженно спросил:
— Что, дед Лукьян, случилось?
— Физкультурой омолаживаюсь, — смущенно ответил старик.
— С чего это на старости лет молодиться задумал? Не к Шуре ли Сластниковой в женихи собрался?
Хлудневский, словно сам над собою, иронично усмехнулся:
— Ну ее к лешему, «Веселую вдову». С панталыку, лихоманка, меня сбила. Из конторы шла. Я к ней с вопросом подсунулся: «Что, Шура, в бригаде нового?» Она, не моргнув глазом, отвечает: «У плотины мелиораторы новую могилу отрыли». Я — шапку в охапку и дунул к плотине. Прибежал, запарившись, а ребята меня на смех подняли.
Кротов укоризненно покачал головой:
— Кому поверил, старый человек? Сластникова только на причудах и живет.
— Знаю, конечно, что язык у Шуры, как помело, да вот… И на старуху бывает проруха.
Участковый слез с мотоцикла и показал на пожухлую лужайку возле обочины проселочной дороги:
— Присядем, разговор есть.
Бирюков, выбравшись из коляски мотоцикла, тоже подсел к ним. Кротов пристально посмотрел виновато нахмуренному Хлудневскому в глаза:
— Не можешь ли ты, Лукьян, вспомнить, сколько холостых патронов вернул тебе Федя Половников, когда вернулся из Томска?
Хлудневский удивленно вскинул седые брови:
— Я уже говорил, один патрон.
— А Федор утверждает, что два патрона выпали. Один из них потерял. Что на это скажешь?
— Скажу, что больше полвека с той поры минуло. Разве все мелочи упомнишь до подробностей… — растерянно ответил старик и вдруг хлопнул себя ладонью по согнутому колену. — А ведь прав Федя! Он же, точно, один холостой патрон мне вернул, а другого не досчитался. Не сердись, Михаил, без задней мысли ввел тебя в заблуждение.
Участковый, словно прочищая горло, откашлялся:
— И еще возникает расхождение в предыдущих твоих словах. Ты утверждал, будто шестерня была привязана к ногам утопленника, поднятого у Ерошкиной плотины, моряцким ремнем. Так или не так?..
— Именно так, — подтвердил Хлудневский.
— А Федор Половников, первым обнаруживший труп, никакого ремня не видел.
— Как же это?.. — растерялся дед Лукьян.
— Да вот так получается…
И опять старик задумался, опять хлопнул себя по колену:
— Нет, Михаил! Тут Федя не прав! Голову даю на отсечение, ремень был!
— Куда же он сплыл?
— А вот куда! — словно обрадовался дед Лукьян. — Оперуполномоченный Николай Тропынин тихонько тот ремень отвязал и в брезентовую сумку спрятал. Я, помнится, намекнул, дескать, ремешок-то жарковский, а он ответил, мол, в наших интересах — помалкивать об этом.
— Что значит «в наших интересах»?
— Спроси его что. Наверно, так надо было.
Кротов переглянулся с Бирюковым. Антон, не выказывая озабоченности, спросил Хлудневского:
— После этого вы с Тропыниным часто виделись?
— Чуть не каждый месяц приезжал Николай по делам, то в Березовку, то в Серебровку. Он в нашем районе долго оперуполномоченным служил. Сначала в ОГПУ, потом в НКВД, когда их переименовали.
— О ремне разговор заводил?
— Никогда.
— Не из-за того ли, что ты помалкивал, Тропынин в тридцать седьмом году защитил тебя? — быстро вставил вопрос участковый.
— Ох, и въедливый же ты, Кротов! — не на шутку обиделся Хлудневский. — Да будет тебе известно…
— Не вскипай, Лукьян, не вскипай.
— Как это не вскипай! Я вижу, куда ты клонишь! Да разве одного меня Николай от клеветы очистил?! Он и других земляков, невиновных во вредительстве, защищал.
Чтобы успокоить Хлудневского, Бирюков тактично переменил тему разговора. Интуицией Антон чувствовал, что между исчезновением Жаркова, утопленником с шестерней на ногах и «начальником милиции» в Томске есть какая-то ниточка. Но какая?.. Поскольку утопленник походил на раскулаченного Илью Хоботишкина, Бирюков попросил деда Лукьяна рассказать о дореволюционном винопольщике. «Дореволюционного» Хоботишкина Хлудневский помнил смутно, но, по его мнению, Илья при старом режиме сколотил изрядное богатство.
— У Ильи Тимофеевича было два сына. Старшего Емельяном звали. Прыщеватый, весь в отца, замухрышка. А младший — Дмитрий, мой ровесник, ростом и лицом в мать удался. Красивый гонористый хвастун. Постоянно стремился какую-нибудь пакость девчатам сотворить. То майских жуков на вечеринке под сарафаны им запустит, то нюхательного табака осьмушку тайком рассыпет. Девчата на вытоптанном пятачке ногами пыль взобьют, и до того их чох от табачной пыли одолеет, что не до частушек уже, а, значит, все веселье пропадает. Надоело ребятам такое безобразие терпеть и решили они проучить Дмитрока. Это мы меж собой Дмитрия так называли. Нашли весной змеиный выползок — когда змея шкуру меняет, остается от нее такая штуковина, точь в точь похожая на змею, только без внутренностей. И, значит, кинули тот выползок на пакостника. Дмитрок, посчитав, что змея настоящая, так испугался, что паралич его разбил. Вся левая половина тела отнялась. Винтом изгибаясь, стал ходить, когда оклемался от болезни. Так вот, этот самый Дмитрок лично мне хвастался: «У моего тятьки целый пуд золота — на безмене взвешивали».