Она негромко усмехнулась:
– А точнее? Вам больно? Голова кружится? Тошнит?
– Да, нет, и да, немного.
– Вы ударились головой?
– Угу. – Я почувствовал, как она протирает мне лоб холодной салфеткой, счищая с него кровь и слизь. Спасибо дождю, их осталось не так и много.
– Мм… Так… Да, есть немного крови. Вы уверены, что это ваша?
Я открыл глаза и удивленно уставился на нее:
– Моя? А чья же еще?
Тетка заломила бровь, и темные глаза ее подозрительно блеснули из-под очков.
– Скажите-ка, мистер… – она покосилась на карту, – Дрезден. – Она нахмурилась и пристально уставилась на меня. – Гарри Дрезден? Чародей?
Я зажмурился. Притом что в «Желтых страницах» я единственный чародей, меня никак нельзя назвать знаменитым. А если и можно, так только печально знаменитым. Так и так, мое имя мало что говорит обычному человеку.
– Ага. Это я.
Она нахмурилась сильнее.
– Ясно. Я слышала о вас.
– Чего-нибудь хорошее?
– Ну, не совсем. – Она перекрестилась. – У вас на голове нет порезов или ссадин. Я не люблю шуток, мистер Дрезден. Там ждут люди, которым нужна моя помощь.
Я против воли разинул рот.
– Нет ссадин? – Я же отчетливо помнил, какая здоровенная дырища была у меня в башке, и кровь из нее заливала мне глаза и попадала в рот. Я до сих пор ощущал ее вкус. Она, эта дырка, никуда не могла деться. А если делась, то куда?
Я прикинул возможный ответ и поежился. Крестная…
– Ни одной, – подтвердила она. – Разве что несколько старых, несколько месяцев как заживших.
– Это невозможно, – сказал я скорее себе, чем ей. – Этого просто не может быть.
Она посветила мне сначала в один глаз, потом в другой. Я вздрогнул. Она взглянула мне в глаза (чисто профессионально, отстраненно – о заглядывании в душу здесь речи не шло) и покачала головой.
– У вас такое же сотрясение, как из меня Вайнона Райдер. Вставайте с этой кушетки и убирайтесь из моего кабинета. И не забудьте по дороге к выходу оплатить осмотр. – Она сунула мне в руку влажную салфетку. – Смыть весь этот маскарад можете сами, мистер Дрезден. У меня и без вас полно работы.
– Но…
– И не обращайтесь в травмопункт без реальной на то необходимости.
– Но я не…
Доктор Симмонс не стала дослушивать меня до конца. Она повернулась и направилась к следующему пациенту – маленькой девочке со сломанной рукой.
Я встал и, прихрамывая, добрел до туалета. Все мое лицо было покрыто разводами запекшейся крови. В основном она задержалась в складках и морщинах, отчего лицо мое казалось старше, этакой маской из крови. На лбу, примерно на дюйм ниже корней волос, прочертила кожу бледно-розовая черта. Кожа на ней казалась совсем нежной, и когда я случайно коснулся ее салфеткой, боль была такая, что я с трудом удержался от крика. И все-таки рана затянулась. Зажила.
Магия. Штучки моей крестной. Тот ее поцелуй в лоб заживил мою рану.
Если вы считаете, что мне полагалось бы радоваться такому исцелению, значит вы плохо представляете себе все связанные с этим осложнения. Производить магические манипуляции непосредственно с человеческим телом сложно. Чертовски сложно. Повелевать энергией, как, скажем, делал я с помощью своего талисмана, или элементарными стихиями вроде огня или ветра – сущая ерунда по сравнению с тем, что требуется, чтобы хотя бы поменять кому-то цвет волос, тем более чтобы заставить клетки по обе стороны травмы срастись.
Исцеление было мне предупреждением. Моя крестная обладала теперь властью надо мной не только в Небывальщине, но и на земле. Я заключил договор с феей и нарушил его. Это и дало ей такую власть, и она как бы ненароком продемонстрировала ее мне, наложив на меня сложное исцеляющее заклятие так, что я этого и не заметил.
Это пугало меня больше всего. Собственно, я и так знал, что Леа куда как круче меня – а что еще ожидать от создания, обладающего тысячелетними знаниями и опытом, рожденного, чтобы заниматься волшебством, как я был рожден, чтобы дышать. И все же, пока я оставался в реальном мире, у нее не имелось передо мной преимуществ. Наш мир был для нее заграницей – точно такой же, какой был ее мир для меня.
Был. Вот именно, что был.
Блин-тарарам.
Я сдался и не пытался удержать дрожь в пальцах, вытирая лицо. Черт, у меня имелись все основания бояться. Ну и еще, я промок под дождем до нитки и промерз до костей. Я смыл кровь и встал под электрофен. Мне пришлось с десяток раз шлепнуть по кнопке, пока тот заработал.
Я как раз повернул сопло вверх, на лицо, когда в туалет вошел Столлингз, а по пятам за ним – Рудольф. Вид у Столлингза был такой, словно он не спал со времени нашей последней встречи. Одежда измялась еще сильнее, седеющая шевелюра сделалась еще седее, а усы окраской почти сравнялись с синяками под глазами. Не глядя на меня, он подошел к раковине и плеснул на лицо холодной воды.
– Дрезден, – сказал он, – до нас дошел слух, что ты в больнице.
– Привет, Джон. Как там Мёрфи?
– Спит. Мы только недавно привезли ее сюда.
Я удивленно уставился на него:
– Бог мой. Что, уже утро?
– Солнце взошло минут двадцать назад. – Он подошел к соседнему фену, и тот заработал с первого нажатия кнопки. – Она не просыпалась. Врачи спорят, в коме она или напичкана лекарствами.
– Вы объяснили им, что случилось?
Он хмыкнул:
– Ага. Я сказал им только, что чародей наложил на нее заклятие и погрузил в сон. – Он покосился на меня. – Да, кстати, а когда она проснется?
Я покачал головой:
– Мое заклятие не продержится долго. Максимум пару дней. С каждым восходом солнца оно будет терять силу.
– А что случится потом?
– Она начнет визжать. Если только мне не удастся отыскать ту тварь, что напала на нее, и вычислить, как бороться с тем, что та успела сделать.
– Вот, значит, для чего тебе тетрадь Кравоса, – сказал Столлингз.
Я кивнул.
Он сунул руку в карман и достал оттуда тетрадь – небольшой пухлый блокнот, переплетенный в темную кожу. Блокнот был запаян в пластиковый пакет для вещественных доказательств. Я потянулся за ним, но Столлингз отвел руку.
– Слушай, Дрезден. Если ты дотронешься до этого, ты оставишь свои отпечатки. Частицы кожи. Всякие такие штуки. Так будет, если эта тетрадь не исчезнет.
Я недоуменно нахмурился:
– А в чем дело-то? Кравос сидит за решеткой. Черт, мы ведь взяли его тепленьким на месте преступления. В тетради нет ничего круче этого.
Он поморщился:
– Если бы дело было только в следствии, не было бы никаких проблем.
– Что ты хочешь этим сказать?
Он покачал головой:
– Наше внутреннее дерьмо. Не буду выметать сор из избы. Но если ты возьмешь эту тетрадку, Дрезден, она должна исчезнуть.
– Отлично, – сказал я, снова протягивая руку. – Уже испарилась.
Он снова отодвинул руку.
– Я это совершенно серьезно, – буркнул он. – Обещай.
Что-то в его негромкой настойчивости тронуло меня.
– Олл райт, – сказал я. – Обещаю.
Мгновение он смотрел на тетрадь, потом сунул ее мне в руку.
– Да ладно, – сказал он. – Ты только Мёрфи помоги.
– Джон… – замялся я. – Эй, дружище. Если бы я не знал, что эта штука мне нужна… Что, вообще, происходит?
– Наши внутренние дела, – вздохнул Столлингз.
– Что, на отдел снова покушаются? Им что, больше делать нечего? Сейчас-то им чего не нравится?
– Ничего, – соврал Столлингз и повернулся уходить.
– Джон, – окликнул я его, – чего ты мне не рассказал?
Он оглянулся в дверях и поморщился:
– В деле Кравоса у них свой интерес. Это все, что я могу сказать. Да ты и сам об этом услышишь не сегодня завтра. Сам все поймешь.
– Погоди, – сказал я. – Что-нибудь случилось с Кравосом?
– Мне пора идти, Гарри. Желаю удачи.
– Подожди, Столлингз…
Он вышел и закрыл дверь за собой. Я чертыхнулся и поспешил за ним, но он уже ушел. Я так и остался стоять в вестибюле, дрожа, как мокрый щенок.
Черт побери. Копы всегда держатся друг за друга – этакое особое, замкнутое братство. Они могут работать с тобой, но если ты не коп, они найдут миллион возможностей, по мелочам показывающих тебе, что ты чужак. Одна из таких мелочей – то, что тебя не посвящают в служебные тайны. Черт, что могло случиться с Кравосом? Наверняка что-то серьезное. Дьявол, а ведь Кошмар вполне мог слегка расквитаться с ним – пока он на воле. Что ж, если это так, поделом Кравосу.
Я постоял с минуту, пытаясь решить, что мне делать дальше. С собой у меня не было ни денег, ни машины, ни даже возможности найти что-то из этого.
Мне нужен был Майкл.
Я спросил дорогу и направился в родильное отделение. Несколько раз мне приходилось делать крюк, обходя все, что выглядело сложно устроенным или дорогим. Меньше всего мне хотелось вывести из строя искусственные легкие какого-нибудь старичка.
Я застал Майкла стоящим в коридоре. Волосы его просохли и торчали нелепыми прядями. Седины в них, казалось, прибавилось. Борода также имела не самый ухоженный вид. Глаза ввалились. Бутсы и джинсы были заляпаны грязью по колено. Пустые черные ножны от Амораккиуса болтались на плече.
Майкл стоял перед большим окном. За стеклом лежали в колыбельках-каталках лицом к зрителю ряды маленьких человечков. Я постоял немного рядом с Майклом, глядя на младенцев. Медсестра в палате подняла на нас взгляд, опустила и снова посмотрела на нас, на этот раз внимательнее. Потом поспешно вышла.
– Ага, – вдруг догадался я. – Эта сестра нас узнала. А я и не сообразил, что мы снова в больнице Кук-Каунти. И не узнал бы ее, когда бы не эта сестра.
– Там сейчас лечащий врач Черити.
– А… – глубокомысленно протянул я. – Ну… И как поживает самый младший Карпентер?
Майкл все молчал. У меня неприятно засосало под ложечкой, и я искоса посмотрел на него.
– Майкл?
– Роды оказались тяжелые, сложные, – устало ответил он. – Она простудилась и, возможно, еще отравилась чем-то. Воды отошли еще там, на кладбище. Боюсь, это все могло сказаться на ребенке.