И все же меня не оставляло неприятное ощущение того, что я забыл какую-то деталь.
Лифт негромко скрипнул, содрогнулся и заскользил по направляющим вниз – мощная, но недолговечная колонна воздуха, вознесшая его на эту высоту, исчезла. Мы падали тем же путем, каким попали сюда, и я заподозрил, что внизу нам придется ненамного приятнее, чем скорпиону здесь, наверху.
Вот теперь пришло время браслета. Не теряя ни мгновения, я сграбастал Мёрфи, прижав ее к себе, и принялся строить вокруг нас щит. Думаю, на все про все у меня оставалось не больше двух секунд. Я не мог делать защитный шар слишком прочным, ибо в таком случае мы разбились бы о его внутреннюю поверхность с таким же успехом, как о пол лифта. Я должен был придать ему максимум эластичности, чтобы он поглотил чудовищную энергию удара при падении со стофутовой высоты.
Было темно, и времени у меня оставалось в обрез. Мы с Мёрфи зависли в невесомости где-то посреди кабины, и я лихорадочно заполнял пространство между нами и полом слой за слоем магической оболочки из слипшихся друг с другом молекул воздуха. Ощущение было такое, будто меня вдруг закатали, как арахис, в упаковочный поролон.
Мы падали все быстрее и быстрее. Я кожей ощущал надвигающееся дно шахты. Последовал оглушительный грохот, и я изо всех сил сжался внутри своего шара.
Когда я снова открыл глаза, я сидел на покореженном полу разбитой кабины, сжимая в руках лежавшую без сознания Мёрфи. Дверь шахты сдавленно тренькнула и со скрипом отворилась.
В дверном проеме стояли и ошарашенно смотрели на нас двое медиков с аварийными аптечками в руках. Должно быть, зрелище им открылось хоть куда, поскольку челюсти их отклячились аж до колен. В воздухе клубилась пыль.
Я был жив.
Я оглушенно моргал, глядя на все это. Я был жив. Я опустил взгляд на себя, на свои руки-ноги, и все оказалось на своих местах. Только тогда я позволил себе откинуть голову и разразиться ликующим смехом – хриплым, диким, полным первобытной радости.
– На-кось, выкуси, Виктор-Тень! – кричал я. – Ха! Ха! Ну, давай же, стреляй! Вот возьму свой посох и вколочу тебе в глотку!
Я продолжал хохотать и кричать что-то, когда ребята из «скорой» подхватили нас с Мёрфи и помогли добраться до машины. Вопросов они не задавали: похоже, они так и не оправились еще от потрясения. Впрочем, на меня они смотрели с опаской, а то, как они при этом переглядывались, заставило меня заподозрить, что они накачают меня снотворным при первом же удобном случае.
– Я круче всех! – возглашал я. Количество адреналина, выброшенного в мою кровь, вряд ли намного уступало по объему Колорадо-ривер. Я потряс в воздухе кулаком и заметил, что от браслета из серебряных щитов осталась только почерневшая полоска спекшегося, исковерканного металла. Ну и что? – Я мачо! Эй, тень долбаная, поцелуй себя в…
Парни из «скорой» вывели меня на улицу. Под дождь. Мокрые капли на лице отрезвили меня быстрее любого другого средства. Я вдруг сообразил, что на руке моей все еще наручник, что я так и не раздобыл Викторова талисмана, чтобы использовать против него. Виктор так и находился там, далеко от меня, в доме у озера, и мои волосы как были у него, так и остались, так что никто не мешал ему вырвать мое сердце при первой возможности, как только гроза сообщит ему необходимую для этого энергию.
Я был жив, и Мёрфи тоже – пока, во всяком случае, – но торжествовал я явно преждевременно. Мне все еще нечего было праздновать. Я запрокинул лицо к небу.
Где-то совсем близко зарокотал гром. В клубившихся надо мной тучах вспыхивали молнии, окрашивая небо призрачными цветами.
Пришла гроза.
Глава 23
Капли колотили по земле вокруг меня – большие, смачные, какие бывают только весной. Воздух сгустился и потеплел, даже несмотря на идущий дождь. Мне ничего не оставалось, как думать – думать быстро, шевелить мозгами, сохранять спокойствие и при этом не терять ни секунды. Наручники Мёрфи продолжали сковывать наши с ней запястья. Оба мы были с головы до ног покрыты пылью, налипшей на вонючую жижу – эктоплазму, вызванную силой заклинания откуда-то из потустороннего мира. Впрочем, это меня не волновало: еще несколько минут, и эктоплазма должна была бесследно исчезнуть, вернувшись туда, откуда взялась. Сейчас же эта липкая дрянь не столько мешала, сколько раздражала.
Впрочем, ее еще можно было использовать с пользой для себя.
Мои лапищи были, конечно, слишком здоровы. Зато руки Мёрфи были, как и положено миниатюрной женщине, маленькими и изящными, если не считать мозолей от постоянных занятий стрельбой и боевыми искусствами. Услышь она эти мои мысли (и сохраняй она при этом сознание и способность двигаться), она наверняка съездила бы мне по зубам за шовинистически-свинский склад ума.
Один из медиков разговаривал по рации, другой стоял рядом с Мёрфи, поддерживая ее за плечи. Другого шанса мне могло не представиться. Я склонился над Мёрфи и попытался спрятать то, что делаю, под полами своего плаща. Сжал ладонь девушки, сложил ее вялые пальцы вместе и потянул стальной браслет наручника с ее запястья.
Я все-таки ободрал ей руку – она даже застонала, – но зато я успел снять наручник до того, как мы с медиком усадили ее на бордюрный камень рядом с машиной «скорой». Второй медик бросился к машине, распахнул задние двери и полез внутрь искать что-то. В отдалении уже слышались сирены: похоже, сюда спешили полиция и пожарные.
Черт, все не слава богу, когда в деле замешан я.
– Она отравлена, – сказал я медику. – Рана где-то на правом плече или предплечье. Проверьте содержание скорпионового яда в крови – доза была очень большой. Наверняка где-нибудь имеется противоядие. Ей нужно переливание и…
– Приятель, – раздраженно перебил меня парень в зеленом комбинезоне. – Я свою работу знаю. Что, черт возьми, у вас там случилось?
– И не спрашивайте, – буркнул я, оглядываясь на здание. Дождь понемногу усиливался. Может, я уже опоздал? Может, мне не успеть к дому у озера живым?
– У вас кровь идет, – сообщил мне медик, не поднимая при этом взгляда с Мёрфи.
Я посмотрел на ногу. Забавно: я даже не ощущал особой боли до тех пор, пока не увидел рану и не вспомнил, откуда она. Чертова скорпионова клешня вспорола мне икру, разорвав штанину моих тренировочных штанов дюймов на шесть и оставив соответствующую же рваную рану под ними.
– Сядьте, – посоветовал мне медик. – Я займусь вами через секунду-другую. – Он выразительно сморщил нос. – В каком это дерьме таком вонючем вы оба измазались?
Я провел рукой по мокрым волосам, отбросив их с лица. Вернулся второй медик; он тащил бегом носилки и кислородный баллон. Оба занялись Мёрфи. Лицо ее утратило естественный цвет: часть сделалась белой как мел, другая покраснела как рак. Она обмякла, как размокший доллар, только время от времени по мускулам ее пробегала судорога, и тогда, судя по лицу, ее терзала резкая боль.
Это моя вина в том, что она оказалась там. Это мое решение утаивать от нее информацию заставило ее перейти к активным действиям и обыскать мой офис. Держи я себя более открыто, более честно, она бы не лежала сейчас, умирающая, передо мной. Я не хотел уходить от нее. Я не хотел снова поворачиваться к ней спиной и оставлять ее одну.
Но именно так я и сделал. Прежде, чем прибыло подкрепление, прежде, чем полиция принялась задавать вопросы, прежде, чем бригада «скорой» начала искать меня и давать мое описание полиции, я повернулся и зашагал прочь.
Я ненавидел каждый свой шаг, уводящий меня от Мёрфи. Я ненавидел себя за то, что ухожу, так и не узнав, есть ли у нее шанс пережить укол такого скорпиона. Я ненавидел себя за то, что позволил всяким там демонам, огромным членистоногим и собственной дурости погромить свои офис и квартиру. Стоило мне закрыть глаза, и я видел изуродованные, залитые кровью тела Дженнифер Стентон, Томми Томма и Линды Рэндалл, и вид этот мне тоже был ненавистен. Я ненавидел омерзительную пустоту от страха, когда я представлял себя самого с такой же рваной дырой в груди.
Но больше всего я ненавидел того, кто отвечал за все это. Виктора Селлза. Виктора, собиравшегося убить меня, как только разразится гроза. Я мог погибнуть уже в ближайшие пять минут.
А ведь нет, не мог! Я немного ободрился, обдумав эту проблему чуть спокойнее и посмотрев на тучи. Гроза пришла с запада и даже не успела еще захватить весь город. Она двигалась неспешно; такие грозы могут часами колошматить по одному и тому же месту. Загородный дом Селлза находился на востоке, милях в тридцати или сорока отсюда по прямой. Я мог успеть туда раньше грозы, если поспешу. И если мне удастся раздобыть машину. Да, я мог успеть еще в Лейк-Провиденс и помериться силами с Виктором в открытом бою.
Мои жезл и посох остались в офисе, там, куда они закатились при нападении скорпиона. Я мог бы попробовать заполучить их, не заходя в дом, заговорив ветер, но в моем нынешнем состоянии я мог запросто сдуть при этом весь фасад. Мне как-то не слишком улыбалось оказаться погребенным под грудой стекла и кирпича. Мой защитный браслет тоже погиб, испепеленный силой удара при падении лифта.
Что ж, на шее у меня висел еще последний талисман – пентаграмма моей матери, символ порядка, служившего основой основ белой магии. За мной еще сохранялось преимущество: годы обучения. Я все еще превосходил его опытом. Я все еще хранил веру.
Но этим, пожалуй, и исчерпывался мой арсенал. Я устал, я был ранен, за этот день я столько раз прибегал уже к помощи магии, сколько иному чародею и за неделю не доводится. Я находился на пределе своих сил – как физических, так и духовных. Впрочем, я почти не обращал на это внимания.
Боль в ноге не делала меня слабее, не отвлекала меня. Скорее наоборот, она подогревала мои мысли, обостряла концентрацию, добавляла злости и ненависти, придавая этим эмоциям крепость закаленной стали. Я ощущал это жжение и перекачивал его в котел своего всепоглощающего гнева.
Виктор-Тень должен был заплатить за все то, что он сделал с теми людьми, со мной и моими друзьями. Черт побери, я не собирался подыхать, не встретившись с ним лицом к лицу, не показав ему, что может сделать настоящий чародей.