А вот почему и зачем? Откуда такое внимание?
Я снова окинул взглядом полутемный гараж. Из-под двери кабинета управляющего пробивалась косая полоска света, дождь по гофрированной крыше стучал мягко, глухо… Я закрыл глаза, пытаясь сориентироваться, определить время суток по колебаниям воздуха, по шелесту дождя. Середина дня? Ранний вечер? Трудно сказать точнее.
Круг бы начертить, да руки связаны, а без Круга волшебство для освобождения деликатно не применишь. Разумеется, к моим услугам бум-бам-тарарам, но это для Луп-Гару хорошо и остальных чудищ. Для себя, родного, хочется чего-нибудь потактичнее, все-таки придется резать ленту в непосредственной близости от кожи, а кожа у меня весьма чувствительная. Короче, магия отпадает.
Я рассказывал о своем отце? Между прочим, он был волшебник. Не маг и не колдун, конечно. Мой отец показывал фокусы. Ну, знаете, эти представления, когда-то очень популярные… У него были черный цилиндр и белый кролик, шпаги и все такое прочее. Отец колесил по стране, выступал перед детишками и стариками, чтоб продержаться на плаву, а после смерти мамы посвятил всего себя моему воспитанию; надо сказать, из него получился отличный предок.
Я был совсем мальчишкой, когда он умер от аневризмы (не стану слушать Шонзагорргуттовы выдумки, пока сам все не проверю). Однако я успел кое-чему научиться. В конце концов, назвал же он меня в честь великих фокусников. И прежде всего в честь Гудини, знаменитого тем, что тот мог выпутаться из самого безнадежного положения. Главное, уверенность. Человек вообще способен на многое, только дайте ему время.
Вопрос в том, есть ли время у меня?
Скотч – штука крепкая, притом дешевая, легко перевозить, легко пользоваться. И все же глупо пытаться с его помощью связывать кого бы то ни было, иначе все копы таскали бы с собой не наручники, а моток липкой ленты. Ленту можно разодрать, даже если ты сплошь в ранах и порезах.
Только чем бы ее подцепить? Я снова заерзал и понял, что руки стянуты не столь крепко, как можно было ожидать. В предплечье резко кололо, наверное от внутривенной иглы. Из-за капельницы и лента ослаблена. Я повел плечами, заработав приступ яростной боли. Давление на запястья усилилось, и лента с характерным хрустом сорвала с кожи волоски. Я скрипнул зубами.
Десять минут адской боли, и руки на свободе. Я отделался от иглы, еще пока трепыхался, в ужасе представляя, что через трубочку в мои вены вливается смертоносная дрянь.
Пальцы были как деревянные, не слушались, не гнулись. Однако за неимением других я принялся этими возиться со скотчем на ногах, едва сдерживая наворачивающиеся слезы. Чтобы размотать ленту, нужно подогнуть ноги, а это оказалось куда сложнее, чем я думал. И все-таки я их согнул, не раз сказав спасибо комбинезону, защитившему пушок на бедрах и голенях (только голым лодыжкам пришлось пострадать). Ноги – не руки, рвать скотч ногами проще и быстрее.
Недостаточно просто. Недостаточно быстро.
Оставался последний слой, как вдруг дверь кабинета распахнулась под аккомпанемент грубого бурчания и разудалого рок-н-ролльчика времен шестидесятых.
Я запаниковал. Бежать нельзя – лодыжки связаны. Впрочем, если не считать этого, я свободен и даже в состоянии кое-как подняться. Но я поступил лучше. Я закутался в одеяло, зажал в ладони иглу, которую выдернул из себя, и притворился, что сплю.
– Ни хрена не понял, почему мы не можем попросту всадить ему пулю, да и дело с концом, – прогнусавил кто-то. Судя по всему, Плосконосый.
– Идиот, – рявкнул Паркер (голос противный, как наждачка). – Во-первых, это должны видеть остальные. Во-вторых, с ним хотел поговорить Марконе.
– Ма-арконе! – презрительно ухмыльнулся Плосконосый. – Ему-то он зачем?
Умеет, говнюк, вопросы задавать. Я насторожился, тем временем усердно делая вид, что сплю – голова на грудь, глаза закрыты, мышцы расслаблены. Значит, скоро жди гостя.
– Кого колышет? Пусть денек поживет. В общем, сегодня он мне нужен.
Плосконосый хрюкнул:
– В Чикаго навалом бандюг. Марконе просто один из них, но стоило ему позвонить – и парень получил отсрочку. Да кто он такой? Чертов губернатор?
– Думать надо мозгами, а не яйцами, – невозмутимо ответил Паркер. – Это Чикаго один из городов Марконе. У него денег больше, чем у Господа Бога, предприятия по всей стране, собственные люди и в окружении здешнего губернатора, и в Вашингтоне. Он может сделать с нами все, что угодно. Скажет – подпрыгнем, скажет – в землю зароемся, а захочет, вообще сдаст полиции и слова поперек не услышит. Он нам не по зубам.
После недолгого молчания Плосконосый заявил:
– Ну-ну… Сдается мне, Лана права. Ты совсем размяк. Марконе не из наших. «Уличные волки» ему не подчиняются. Паркер, которого я знал десять лет назад, не задумываясь послал бы этого кренделя куда подальше.
– Остынь, парень, – примирительно заговорил вожак. – Паркер, которого ты знал десять лет назад, сейчас бы уже копыта откинул, а ты и подавно. Благодаря мне ты при деньгах, баб и дури сколько душе угодно, так что хорош вякать.
– Черта с два, – взъярился Плосконосый. – Лана права. Ты спекся. Мы немедля кончим сукина сына.
Я напрягся и приготовился сигануть. Лучше пусть пристрелят при попытке к бегству, чем при попытке притвориться спящим.
– Наз-зад! – отрубил Паркер.
Шарканье ботинок, глухое ворчание, скулеж. Плосконосый пыхтел от напряжения, поскуливал, крепился, а Паркер прижимал и прижимал его к полу, как заправский борец. Наконец Плосконосый рухнул на колени. От него за милю несло потом и пивным перегаром. Я почти заставил себя расслабиться, чувствуя и на своем лице капли холодного пота.
Плосконосый хныкал где-то внизу. Паркер рыкнул на него:
– Говорил же, слабак. Еще варежку разинешь, на людях или втихаря – не важно, и я сожру твое сердце.
Тон, которым была произнесена угроза, внушал поистине суеверный ужас. Кажется, ничего особенного – тон как тон, равнодушный и спокойный, почти скучающий, будто речь шла о починке карбюратора, однако мороз по коже продрал даже меня. Раздался какой-то скрежет, и Плосконосый, не сдерживаясь, завыл от боли. Вой тут же перешел в щенячий визг. Паркер бросил его и отошел на пару шагов.
– Вставай и позови ребят. Пусть возвращаются, пока не взошла луна. У нас сегодня отменная жрачка, а если Марконе не станет полюбезнее, то жрачки будет еще больше.
Я слышал, как Плосконосый долго возился на полу, прежде чем подняться. Ноги у него заплетались. Он медленно проковылял в кабинет и закрыл дверь. Я ждал, что Паркер вот-вот испарится и я смогу продолжить начатое. Так нет же. Испаряться он явно не торопился.
Проклятие.
Время поджимает. Стоит дождаться общего сбора ликантропов, и мне конец. Числом задавят. Не-ет, уж если давать деру, то прямо сейчас, немедленно.
Черт, я все еще связан. Пока развяжусь, Паркер подоспеет. Я только что слышал, как он расправился с парнем вдвое сильнее себя самого. Хорошо помню прогулку по его подсознанию. Там гнездится угрюмая, злобная тьма, что питается магической энергией и несгибаемой силой воли. Он вполне способен голыми руками порвать меня на куски, причем в буквальном смысле. Хуже всего, что он так и сделает, если я не перехвачу инициативу…
Попробовать свести его с ума? Сполна поквитаться за биту и скотч и расчистить путь к спасению? План не идеальный, и ежу понятно; вожак может опередить меня на раз-два. И тем не менее кто не рискует, тот не пьет шампанского.
Я поднял голову, чтобы видеть ликантропа, стоявшего в полутьме, и заговорил:
– В твоем возрасте вредно так кипятиться. Отвлекся бы. Книжку, что ли, почитал…
Он застыл от неожиданности, а потом напружинился, как рассерженный кот, и резко обернулся ко мне. Молчал, молчал, глаза пучил. Наконец расслабился:
– А-а… Жив. Ну-ну.
– Не нукай, не запрягал. Спасибо, поспать дали.
Паркер оскалился:
– Да не за что. Часика через два оприходуем тебя. В лучшем виде.
Нормальный человек лужу бы со страха напрудил. Я только вздрогнул.
– Всегда пожалуйста. Жаль, твои ребята бить толком не умеют. Одно беспокойство.
Паркер уже вовсю ржал:
– А у тебя есть мозги, малыш. Так и быть, я их не трону, а вот за Лану не ручаюсь.
Пожалуй, так дело не пойдет. Вместо того чтобы показать вожаку, где раки зимуют, я его веселю. Смешно ему, видите ли. Зайдем с другого бока…
– Как колено?
Он попритих, глазки сузил.
– Твоими молитвами. Дай срок, луна появится – моментом заживет.
– Эх, надо было выше целиться.
Паркер скрипнул зубами:
– Поезд ушел, малыш.
– Веселись-веселись, пока веселится. Я слышал, ты не в фаворе у собственных ребят. Похоже, не одной Лане хочется отведать жидких мозгов старого пердуна…
Откуда взялся этот здоровенный ботинок, ума не приложу? И главное, хрясь сбоку по башке, как кувалдой. Если бы я руки за спиной не сцепил, завалился бы конспирацией наружу.
– Не умеешь тихо сидеть, чародей?
– А что я теряю? Мне за авторитет не держаться. Конечно, будь я таким же вонючим маразматиком…
– Заткнись! – прорычал Паркер. Во мраке его жутких зрачков полыхнул зеленоватый огонь, и вожак со всей дури пнул меня в живот. Я чуть легкие не выплюнул. Беседовать стало затруднительно.
– По утрам небось разогнуться не можешь. И аппетит не тот, и реакция. Да и силенка тоже, а? Вот и отыгрываешься на старых псах вроде Плосконосого. К молодым-то подступиться кишка тонка? – хрипел я.
План работал как часы. В идеале теперь он должен либо выскочить из ангара, чтоб успокоиться самому, либо сгонять за чем-нибудь тяжелым, чтоб успокоить меня, либо притащить бобину скотча, что тоже требовало отлучки. Вопреки моим ожиданиям, Паркер никуда не побежал. Он крутанулся на пятках, подобрал железную трубу и занес ее над головой.
– К чертям собачьим этого Марконе! – взревел вожак. – И тебя, чародей хренов!
Под поношенной майкой обозначились чудовищные мускулы. В глазах засветилась неистовая ярость, и оскалился он так, что связки на шее вздулись, будто судовые канаты.