…видеокамеру надо будет отвезти в Польшу… И вообще туда поехать. Хочу в Краков!..
…ей говорили, что после операции может нарушиться менструальный цикл… Ни хрена… Это теперь называют критическими днями… Идиоты…
…говорят, хорошо в Финляндии… Но все дорого… Мартти Ларни, «Четвертый позвонок». Думали, сатира…
…Кулибин суетится с «неграми». Он считает, что это как комсомольская работа…
Лицо стянуто, особенно это чувствуется у щели рта. Губы пульсировали, они одни жили на лице с маской, которая ничем, капелюшечки не отличалось от посмертной. Только губы продолжали набрякать почти сексуально.
А потом Ольга ударилась во все тяжкие.
Я позвонила ей и напомнила о шляпе.
— Выбрось ее, — сказала она. — Нельзя оставлять у себя следы собственного поражения. Или носи на здоровье. На тебя мое горе не перейдет. Это вот Маньке я бы не отдала.
— Продай ее. Она же дорогущая.
— Вот ты и продай, я к ней даже прикасаться не хочу.
Сейчас в шляпе ходит Оксана Срачица. Она как ее надела, так и забыла снять. С балкона я вижу, как она идет по улице, и шляпа прикрывает их, ее и смуглявого спутника. С балкона это смешно, а при встрече — нет. У Оксаны природное, генетическое чувство красоты. Она победила шляпу каким-то неуловимым изломом ее полей, легкой сбитостью набок, закрученной на ухе косой, такой всегда затылочной, а тут выставленной в пандан шляпе, которая тут же стушевалась перед косой и стала самой собой. Шляпой. Как-то очень к лицу шляпы оказался и Оксанин кавказец. Он всем своим видом восхищался женщиной, с которой шел, и выяснилось, что именно это было главным в истории про шляпу, косу и Оксану.
Глупости я думала, размышляя о времени вчерашнем и завтрашнем. Все не так, и все не то.
Я молю Бога о милости — малости.
Вон идет многодетная Оксана с многодетным чужим мужем. Где-то в Германии ее муж греет бок дебелой немке. И я так страстно хочу, чтобы муж этой немки нашел на этой земле жену и детей Оксаниного кавалера. Только так мы победим тех, кто убивает нас и разделяет. Мы будем создавать неразрывные кольца, несмотря на все проклятые войны, и назло будем носить шляпы, которые нам к лицу во все времена.
А Ольга ударилась во все тяжкие, потому что просто выпала из кольца жизни.
ГРИША НЕЙМАН
Он возник с подачи Ванды. Позвонила и просила пустить на пару дней хорошего дядьку. Ростовского «челнока».
— Это как же у вас нет машины? — первое, что он спросил.
Потом он спросил: «Это как же у вас нет своего таксиста?» и «…как же нет маленькой квартиры под склад?».
Ольга засмеялась и сказала, что всегда так жила, так живет и собирается жить дальше.
— Вы много на этом теряете, — сказал Гриша.
Он очень долго был в ванной, так долго, что вызвал у Ольги возмущение, хорошо, что хоть издавал звуки бурной жизнедеятельности в воде, иначе пришлось бы стучать — мало ли что?
Вышел он в кулибинском халате, хотя никто ему этого не позволял.
— Я надел, — как о решенном сказал Гриша, идя прямо к столу, как будто мог быть другой путь. Он жадно стал есть курицу, которую Ольга уже три раза разогревала.
В общем, надо было уйти, чтоб не раздражаться громкостью поглощения пищи и легким постаныванием от высасывания косточек. Ольга предусмотрительно положила на стол нормальные матерчатые салфетки и была потрясена, когда Гриша сладострастно обтер масленые пальцы прямо о халат.
— Салфетка же! — закричала она.
— Спасибо, — сказал он. — Уже не надо.
Он засмеялся, видя ее растерянно-гневное лицо.
— Я такой и дома, — сказал он. — Жена стесняется выпускать меня в люди. Такие все мелочи… Женщины вообще существа мелочные… Вы тоже… Но и я хорош… Расслабился… Ванна… Курица… Вы оставьте мне ее на ужин… Потом плесните на нее кипяточком, дайте загореться и ничего больше… Конечно, если еще ложка сметаны… Вот видите! Я уже хочу ужинать… А я еще только обедаю.
— Ну так доедайте, — раздраженно сказала Ольга.
— Но у вас же еще кофе? И вы купили бублики… Дайте мне масла на них, а курица останется на ужин. Я буду ждать ее нетерпеливо.
Ольга поставила масло, кофейник и ушла в спальню. Там она посидела, задерживая выдох по системе Бутейко, чтоб накопить в себе углекислый газ. Выясняется с течением времени, что он там — газ — самый нужный и каким-то боком мы как бы тоже цветы в этой жизни. Она пустила этого гостя к себе только ради Ванды. Значит, надо стерпеть.
Он появился в дверях спальни, довольный, сияющий.
— Квартира у вас ничего… Для одного человека.
И тут только Ольга поняла, что Ванда не в курсе того, что Кулибин вернулся. Последний раз они виделись в Варшаве. Ольга тогда вся была настроена на Париж. Когда же ехала обратно, не хотела даже звонить с вокзала, но в последнюю минуту все-таки набрала номер, и ей повезло: попала на автоответчик. Сказала бодро, что возвращается, что съездила в общем и целом ничего. Но что Варшава не хуже. Больше ничего Ванда об Ольге не знала, поэтому Гришу Неймана она отправила к одинокой женщине. Тогда можно вполне вообразить: Гриша представил себе мужской халат как вещь ничейную. Или всеобщую.
Тут и позвонил Кулибин. Он сказал, что зять попросил его съездить с ним на растаможку.
— Это дело может быть долгим, но ты не волнуйся. Он меня привезет. Мужик появился?
— Очень даже, — ответила Ольга.
— Понял, — засмеялся Кулибин. — Отправь его в Мавзолей или куда еще…
— Так и сделаю, — ответила Ольга.
— Пойдете в город? — спросила она Гришу.
— Да вы что? — закричал он. — Скажете еще — в Мавзолей…
Ольга внимательно посмотрела на гостя. Слышать слова Кулибина он не мог, но «на волне» они оказались одной.
— А я как раз хотела вас туда отправить. Вдруг захоронят вождя, будете потом жалеть…
— Я в нем был пять раз, — ответил Гриша. — Его что? Переодели в новый костюм? Версаче или Труссарди?
— Теперь уже можно так шутить, — сказала Ольга.
— Так слава же Богу! — ответил Гриша.
Он рассказал о своей жене-казачке, которая не хочет уезжать в Израиль.
— Станичники меня просто прибьют, если что… Хорошие все люди, но за свое держатся ой— o й— o й. А их горе — это значит не мое. Сыну уже подарили шашку, форму, дед над ним квохчет, как та дура в перьях. Один у него внук, а остальные девчонки. Я люблю сватов, хоть они в глубине души антисемиты… Но меня пустили… Ничего плохого не скажу… Я у них как еврей при губернаторе. Я ихний Березовский. Ничего, да? Сам я, как и полагается, инженер… Жена — учительница музыки. Флейтистка. Один ученик за три года. Казачонку моему, кроме шашки, как понимаете, и попить, и поесть надо, чтоб потом было чем покакать. Вот и мотаюсь. Ванду я знаю давно. Она училась с моей сестрой в Ростовском университете.
— Странно, — сказала Ольга. — Я не знала этого. — Ей даже стало не по себе: никогда Ванда не говорила ей про университет в России. То, что она хорошо знала русский, объясняла тем, что во время войны пришлось спасаться вместе с русской семьей. Но про университет! Ни слова.
«Полячка стеснялась ненужного образования, — думала Ольга. — А инженер вот не стесняется. Чешет все, как есть».
Вот так, на ровном, можно сказать, месте, возникла у них родственность.
— Сестра моя, — продолжал Гриша, — профессор в Иерусалимском университете. Они там изучают славян-скую литературу. Ванде это — нож в самое сердце. У них когда-то была одна тема, одни интересы. А где Ванда, где сестра?
— Ванда, между прочим, в Варшаве, и с ней все в порядке, — почему-то рассердилась Ольга.
— Да! Да! — ответил Гриша. — Как будто можно высоко вырасти с мечтой про купить-продать. Жена моя училась флейте, а я мечтал использовать шахтерский терриконовый ландшафт для строительства города цветов. Я мечтал оживить мертвые горы. Надо иметь мечту. Иначе не вырастешь вообще.
— Мы на своих мечтах и подорвались, как на мине, — ответила Ольга. — Выяснилось элементарное. Хлеб надо зарабатывать трудом. И не трудом во имя некоего блага, которого нет вообще, а именно трудом для хлеба.
— Не унижайте так низко труд! — закричал Гриша. — И для масла тоже!
Они потом смеялись, вспоминая политэкономию, диамат, получалось — вспоминали молодость…
Разгорячились, развеселились. Ольга предложила еще выпить кофе, достала бутылку коньяка.
— А сразу пожалели! — закричал Гриша. — Ну что за женщины! Что за женщины! Почему вас обязательно надо заворачивать в слова?
Когда она проходила мимо, неся чашки в мойку, он положил ей руку на живот. Положи он ей руку на талию, на бедро, даже на попу, она просто бы отступила. Но это было так горячо и сразу, что она не заметила, как слегка согнулась, сжалась, будто обнимая в ответ его ладонь.
— Ты классная! — сказал Гриша. — Такое свинство, что ты одна.
Он нес ее на руках, а она объясняла ему, что не одна, что сошлась с мужем, вернее, не так, просто она заболе… Господи! Кому нужны были эти пояснения!
Потом они снова смеялись, мол, вдруг бы пришел Кулибин, который ни на какую растаможку не попал…
— Я до сих пор не знаю, что лучше: что он есть или чтоб его не было, — сказала Ольга.
— Нет вопроса, — быстро ответил Гриша. — Хорошо, что есть… Мужчина в доме делает климат.
— Не правило, не правило! — смеялась Ольга. И он снова клал ей руку на живот…
— Ты ходок? — спросила Ольга, разглядывая рыжие и сытые глаза Гриши.
— По-маленькому, — отвечал он. — Только когда меня завоевывают.
— Я тебя завоевывала? — кричала Ольга. — Да я ненавидела тебя. Как ты жрал! Как ты вытирал пальцы! Фу! Вспомнить противно!
— Мы пошли с тобой по самому короткому пути. От ненависти до любви.
— Ты меня ненавидел?!
— Я хитрый жид, — смеялся Гриша. — Я тебя раззадорил.
Он уезжал поздним вечером. Кулибин еще не вернулся. Они долго стояли обнявшись в коридоре.
— Приезжай еще, — просто сказала Ольга. — Я так давно не смеялась.
Он прижал ее к себе. Потом она думала о том, что мальчиков в России много. Один уже уехал «ценой карлицы», зато другому, наоборот, купили шашку, а его мама играет на флейте, и ей хоть бы хны… «Вот про хны я как раз ничего не знаю», — остановила себя Ольга, а тут как раз вернулся Кулибин, грязный, усталый, полез в ванну, вернулся и сказал: