Я гляжу на полковника Холла: тот выставляет вперед лицо, моментально демонстрирует готовность ответить на любой мой вопрос.
– А наказания? Вы их как-то наказываете, своих солдат?
Холл улыбается.
– Ну конечно. Для нарушителей дисциплины есть неюридические наказания.
– Что это? И за что?
– Драка в казарме. Или опоздание в строй, что угодно.
– И как наказывают?
– Ротный может объявить семь суток дополнительной службы. Может дать до семи суток домашнего ареста. Разрешено находиться только в казарме и выходить только в столовую.
Мне бы так, в курсантские годы. Сидишь, балдеешь в расположении, а на завтрак-обед-ужин – пожалуйте, можно кушать.
Полковник возвращает меня к реальности:
– Комбат – все то же самое, только до сорока пяти суток. У нас еще бывают финансовые наказания.
– Деньгами?
– Да. Ротный может лишить трети зарплаты в один месяц. Комбат – двух третей два месяца подряд.
Так-так. Новобранец получает тысячу сто долларов в месяц. Да, есть чего лишать. Не то что у нас: мизер платят, мизер отнять можно.
– Скажите, а пьянство у вас есть? Процветает?
Мне кажется, я таю в себе какую-то маленькую надежду. Что эти люди такие же, как мы. Разочаровываюсь.
– Пьянство?
Полковник, глядя в небо, качает головой. По-моему, его берет ностальгия.
– Пьянство?! – Холл уже строго глядит на меня. – Да, в семидесятых-восьмидесятых это было в порядке вещей. А сейчас… Если вас остановит пьяным военная полиция, то все, ваша карьера закончилась.
– Серьезно у вас тут…
– Но любой солдат может обжаловать эти наказания в военном суде. Не принимает наказания – в суд. А дальше уже начинаются разбирательства.
– А, скажем, нарушение формы одежды – это серьезный проступок?
– Да у нас нет такого. Если ты надел на себя что-то не то, значит, ты не готов к службе. Не готов к службе – нарушаешь контракт. А это уже очень и очень серьезно.
Стрельба закончена. Все солдаты уходят под навес, там располагаются высокие и длинные столы. Чистка оружия. У каждого новобранца в руках отвертка, и перед каждым не привычная для меня гора запчастей. Винтовки старые, обшарпанные, некоторые приклады обмотаны темно-коричневым скотчем. Сколько же рук ласкали эти «М-16»? Перед Ираком, Афганистаном? И все ли живы теперь обладатели тех рук?
Оператор Виталик беззастенчиво бродит с камерой по рядам, пока не задерживает объектив на одной из солдат-девушек. Ее тут же начинают поддевать окружающие:
– Бетти! Улыбнись и ты станешь звездой!
– Бетти, передай привет маме!
Бетти не смущена. И мне это нравится. У нас дома частенько приводят репортерам одного и того же солдата, как правило, отличника, и он пичкает вас заученными заранее фразами. А вот тут все спонтанно. Казавшиеся мне замуштрованными солдаты абсолютно раскрепощены. Они делают дело, перебрасываются фразами и смеются. И Бетти тоже, сама разворачивает диалог. Не со мной, не с Виталиком, а с его камерой, как с одушевленным предметом:
– Хочешь, чтоб я показала тебе свою винтовку? Пожалуйста… Она мне нравится. Из нее легко стрелять. Вот только дышать надо правильно и чистить эту винтовку нужно как следует. А так, сделал дело, почистил – иди и стреляй.
Бетти морщит веснушчатый носик. Я не прерываю ее общение с камерой, и она продолжает:
– Я-то сегодня плохо стреляла. Выбила только шестнадцать из тридцати пяти. Дышать не научилась. А так, нажимай на спусковой крючок – и все. А винтовка…
Бетти ласково протирает цевье небольшим махровым коричневым полотенцем.
– Самое главное – держать ее в чистоте. Тогда она хорошо работает. Умей ее разбирать и собирать, и все будет в порядке.
Бетти неожиданно переводит взгляд на меня. Смотрит прямо в глаза и уже не улыбается. Из милого ребенка она моментально превращается во взрослого человека.
– Эта профессия мне подходит. Я очень довольна, что ее получу. Здесь, в Форт Джексоне, не только у тебя забирают силы, ты всегда что-то получаешь взамен.
Я церемонно кланяюсь и отхожу. Надо же, профессия ей нравится… Кажется, такие слова мне готовы сказать все тринадцать тысяч новобранцев.
Вторая фаза базовой подготовки подошла к концу. Теперь солдаты понимают, что такое дисциплина, и умеют обращаться с оружием. Что ж, это немало.
Талия Петра
«Жара убивает» – перед нами плакат с изображением американского солдата, который, сдвинув кепи на затылок, пьет из запотевшей фляги. Плакат висит на столбе. Под столбом – зеленый бак, как и многие зеленые баки, которые мы видим повсюду. И опять солдаты набирают воду во фляги, пьют и снова наливают. Что же они будут делать в Афганистане или Ираке, где воды может не быть? Хотя с таким тылом, с таким обеспечением врагу на это надеяться бесполезно. Американским солдатам не пить собственную мочу, как Че Геваре и его партизанам, загнанным до смерти в аргентинских джунглях. Да что там свою мочу… Я помню, дружок мой, Коля Князев, сержант-разведчик, афганец, рассказывал: «Сидим в засаде, в Панджшере. Жара. Вода закончилась. День, второй… Муки. На утро третьего дня видим – внизу жеребята привязаны. Смотрим в бинокль – они в луже стоят. Вода!!! Нас, молодых, послали с флягами. Подбежали, а это моча! Лошадиная. Но уже никто не смог нас остановить. Пить…»
Здесь, у зеленого бака с водой, в Форт Джексоне, толпятся солдаты. Краны не закрываются. Одна фляга наполнилась, под струю тут же попадает другая. Все четыре соска заняты. Нет, в Турк ВО, в Туркестанском военном округе, наши бойцы тоже носили с собой фляги с водой, аж по две. Было…
Итак, гидрозапасы сделаны, молодежь перед нами – без экипировки, без оружия, просто в камуфляже. Группа расселась под елками. Поджарый черный сержант (уже привычные характеристики, да?) тычет вдруг пальцем в одного из солдат, точнее, в девицу.
– Рядовой… Как тебя?
– Миллер, сержант!
– Рядовая Миллер прочтет условия задачи, которую вам предстоит выполнить, и назовет оборудование, которое вы можете использовать. Поехали? Поехали!
Худенькая девочка в очках и камуфляже берет из рук сержанта картонную папку и начинает декламировать, четко выводя каждое слово. Солдаты слушают, как первоклашки Первого сентября. Не отводя глаз. А я ловлю себя на мысли – да это же «ботаники»! Это прилежные ребята, хорошие, отличники. Но! Ни одного дерзкого взгляда, лишь полная уверенность в том, что им чуть ли не Библию читают.
Конечно, у нас все не так. Никогда наши бойцы не поверят сразу тому, «что в книжках пишут». Если командир резкий, боевой – поверят. А так, всякие сказки перед строем – никогда! Хотя… Это ж новобранцы. Для них сейчас все слова правильные.
Петр Черёмушкин переводит спич. Но я уже и так понимаю, солдаты сейчас будут переносить раненого через ров. А вот эта девчушка в очках назначена старшей. Она и должна все организовать. Это занятие называется «Лидерский дух».
Поехали. Итак, два помоста, между ними метров двадцать. Натянуты тросы с блоками, карабинами-колесиками. Группа делится на две части. По одному человеку на каждом помосте кладут на носилки. Все надевают перчатки. Не дай бог кто-то окажется без них – это залет, нарушение техники безопасности, за это накажут. И вот начинается возня. Раненый лежит, один из солдат крутит карабин вокруг троса, остальные, руки в боки, стоят, наблюдают. Ну точно конкурс «А ну-ка, парни» или «А ну-ка, девушки», не знаю, кого там больше. И вот прямо на глазах из этой небольшой толпы начинает рождаться коллектив. Сразу видно, кто подвижный, а кто квелый, кто командует, а кто подчиняется. А что, неплохая идея. Сержант наблюдает. Но не вмешивается.
Полковник Холл, заложив руки за спину, смотрит на этот солдатский муравейник, не отрываясь и не мигая. Как будто ему самому ползти по тросу от помоста до помоста. Я отвлекаю его, возвращаю из юности в зрелость:
– А что это за препятствие? Оно закреплено в каких-то документах?
– Это все учебный комплекс. Он назван в честь ветерана Вьетнама Берри Маккафри. Ветеран совершил подвиг при высадке десанта в шестьдесят шестом.
О! Как раз год моего рождения. И год его смерти, этого Маккафри.
– Ааа… Погиб, бедолага…
– Как погиб! – Брови полковника взлетают вверх. – Живой! Еще и бизнесом ворочает! У него все о’кей!
Я уже привык к тому, что в армии США могут и стул назвать именем какого-нибудь героя высадки в Нормандии или штурма Тегерана при Саддаме. Есть же именные турники, коридоры, стены… Даже столы для приема пищи в столовых тоже есть именные. Полковник кивает:
– В Америке не обязательно погибнуть, чтоб твоим именем назвали что-либо.
Ну да. Это в России орденов порой больше дают погибшим, чем живым.
Полковник, как будто он не согласен со мной, прерывает мои мысли:
– А вот конкретно эта точка носит имя «Капеллана Хендерсона». Он тоже ветеран какой-то войны.
Сержант не слушает наш диалог. Он вышагивает павлином вдоль помостов, руки за спину. И только иногда активизируется:
– Эй, стой! Что ты делаешь, солдат! Солдат, что ты делаешь?! Ты знаешь, что у тебя должно быть кольцо для прикрепления к тросу?! Пошел обратно! Пошел! Давай назад, солдат!
Минута спокойствия, и он снова нервничает:
– О нет! Нет! Ты не можешь пользоваться этим! Стоп! Иди назад! Иди назад! Где кольцо?!
Вот так. Сплошные сержанты. Офицеры – где-то там, за горизонтом. Здесь нам дали возможность посетить сержантскую академию. Все по шаблону. Офис. На входе лозунг: «У каждого поколения свои герои. Это поколение не отличается от других». Сначала лекция для нас. Потом прогулка по аудиториям. Занятия. Негромкий голос сопровождающего, сержанта Ярбри, и еще более негромкий голос Петра Черемушкина:
– Всего у нас двадцать сержантских академий. Или школ. Еще пятнадцать – для старших сержантов. Есть школа для сержантов-майоров, она в Техасе.
– У вас большая академия?
– Тридцать классов. Или вы здание имеете в виду? Построено в девяносто пятом году, потрачено четыре с половиной миллиона долларов.