У них и время особое… Во дают!
Кое-что посильней аспирина
Мы живем в лагере вместе с остальными штабными солдатами и офицерами. Ну и сержантами, конечно, в армии США без сержантов шагу ступить не могут.
Наше прибежище – маленький домик, сложенный из некрашеной толстой фанеры. Его можно сравнить с традиционной садовой бытовкой. Внутри стол, две кровати, два шкафа. Нам с оператором Виталием Ивановичем такого набора хватает вполне. Матрасы тонкие, спать жестко, по ночам холодно, телевизора нет. Но это полная ерунда. Мы на это внимания даже не обращаем. Нас поглощает работа.
– А что можно снимать?
Я задал этот вопрос в первые же минуты знакомства с Риком Скаветтой. Задал и в готовности выслушать длинный список запретов в первые же минуты знакомства уставился на сержанта. Он ответил без раздумий:
– Все.
– Эээ… Что все?
Я был уверен, что Скаветта меня не понял. Или Серега-толмач запутался, неправильно перевел мой вопрос.
– Снимать! Картинка… Ну как объяснить… Материал! Что можно снимать?
Но сержант первого класса Скаветта выставил вперед палец и стал опускать и поднимать его в такт своей речи.
– Снимать можно все. И еду, и езду, и полеты, и самолеты! Все. Но… Есть моя личная просьба.
– Извольте.
– Не надо фотографировать и снимать тюрьму.
– О! А где она?
– Да вот, в пяти шагах от вашего домика.
Я никогда б не подумал, что серое скучное здание, единственное в округе сложенное не из фанеры, а из бетона, это и есть тюряга. Спорить с сержантом смысла не было. Я три раза глубоко кивнул. Скаветта улыбнулся.
– А хотите, заскочим в госпиталь?
– Давай. Он далеко?
– У нас в Баграме три госпиталя. Египетский, корейский и американский. В какой пойдем?
– В американский.
– Правильно. К нам самых тяжелых раненых и больных привозят.
Через пять минут мы уже входили в огромный фанерный барак. Стены, пол, потолок – все некрашеное и деревянное. Вокруг, на стенах, на стеллажах и просто на полу, аппаратура, провода, какие-то блестящие коммуникации, мигающие ящички, осциллографы. Наверное, так выглядит космическая станция «Мир». Или декорации голливудского фильма про XXII век. Мы, видимо, попали не туда, где лечат, а где вообще собирают новых людей.
Я вспомнил наш бункер в Грозном. Первый месяц войны в Чечне. Январь 95-го. Угрюмый подвал. В одном его углу, под тусклой лампочкой, гора бронежилетов, в другом – гора оружия. Все, что снимали с раненых и убитых, не уносили сразу, только в конце дня. Лес капельных стоек с перевернутыми бутылями лекарств, полумрак, стоны, всхлипы. Конвейером заносят людей. Кого на носилках, кого на одеялах, бывало и на выломанных дверях. Гомон смертельно усталых врачей и санитаров.
– Он уже умер, зачем вы его принесли?..
– Промедол кололи? Когда? Вы брейте ногу, сейчас будем отнимать…
– Так у вас… пуля, осколок?
И никаких мерцающих мониторов, никакой космической аппаратуры. А ведь это было со мной всего десять лет назад.
К нам выходит американский военный. Рыжий, худой, в таком же песчаном, как у всех, камуфляже и с пистолетом под мышкой, лежащем в черной кожаной кобуре.
– Подполковник Майкл Доял, начальник госпиталя.
– Александр Сладков, корреспондент.
– Что вам показать?
– Покажите все.
Доктор Доял не проявил эмоций. Он выставил руку, пропуская нас жестом вперед.
– Прошу.
Из длинного и широкого космического фойе мы прошли по сужающемуся деревянному коридору. Доял шел и комментировал:
– Этот госпиталь оказывает помощь мирового стандарта. У нас хорошая команда. Хирурги, медсестры, специалисты военно-полевой хирургии. Уровень медицины – как в США.
– Много раненых?
Доял оглядывается на капрала Серегу, словно спрашивает, можно ли нам доверять. Серега успокаивающе кивает.
– Девяносто процентов местные. Причем гражданские. Мы их лечим, это сближает.
– С кем?
– С афганским народом.
– Чем болеют?
– Подрываются на минах. И горят. Отапливают свои дома они кустарным способом. Никакой техники безопасности. Сплошные пожары. А мины… Их кругом столько, что к нам подорвавшихся везут и везут. Да, еще много пострадавших от транспортных происшествий. Чаще всего женщины, дети. У нас здесь две операционные. И двадцать коек. Они все заполнены. Мы оперируем, а выздоравливать отправляем местных – в афганские госпиталя и больницы, а наших – в Америку.
Двадцать коек… Это даже не лазарет. Вот двести – это еще куда ни шло.
Проходим меж рядов медицинских каталок, на непривычно больших колесах с надувными шинами. У наших, российских каталок колесики маленькие, твердые и звонкие. Везут тебя, а ты каждый выступ на полу спиной чувствуешь.
Мимо нас хромает афганский дед. Нога перемотана до размера валенка.
Борода, костыли, длинное зеленое афганское покрывало, а вид довольный, как на свадьбе. Я бы на его месте тоже радовался. Тут каждая заноза может саваном обернуться – такая уж местная медицина, а деда теперь и лечат, и кормят.
Попадаем в зал ожидания. Кресла пластмассовые. Больные: афганский мужчина в чалме, рядом девочка с открытым лицом, без паранджи, афганский солдат с костылями и двое американских военных – он и она. Мужчина и женщина. Вид у всех скучающий, даже печальный, как и положено посетителям госпиталя.
Трогаю за плечо дядьку в чалме. Он смотрит на меня вопросительно и спокойно, с достоинством. Начальник госпиталя объясняет:
– Дочка у него была ранена. Три операции мы ей сделали на челюсти. Он на осмотр ее привел.
Опять коридор. Солдаты-санитары ведут еще одного афганца. Молодой. Вместо левой ноги – протез, правая нога забинтована основательно, до самого паха.
Чем дальше углубляемся в это хозяйство, тем больше вокруг персонала и раненых. Медсестры, одетые в веселенькие, с картинками, поло, в камуфляжные брюки и светлые берцы.
Вот палата. Походные медицинские раскладушки. У каждой в ногах столик, а еще держатель для бумаг – видать, для историй болезни. Под одеялами – изможденные бородатые мужики, афганцы. Вокруг каждого хлопочут врачи и медбратья. Что-то колют, перевязывают, протирают.
Подполковник Доял берет меня под локоток.
– Перед отправкой в Афганистан наших медиков специально готовят. Преподают методы лечения характерных травм и болезней. Местные болезни изучают.
Да… Серьезный подход. Это вам не аспирин: «Одна половина от головы, другая от…» Я слушаю американца, киваю. И вспоминаю такую историю, как заокеанские врачи однажды обратились к российским военным коллегам за помощью накануне ввода своих войск в Афганистан:
– Подсобите, вы же доки.
– Поможем! А как?
– Приезжайте к нам в Штаты, почитайте лекции, занятия проведите практические.
Ну и поехала из России в Америку военно-медицинская делегация. Полковники и генералы. Жен с собой взяли. А что, США платят! Разместили их, стали развлекать и кормить. Но в один прекрасный момент вдруг напомнили:
– А как же лекции?
– Какие лекции?
– Ну… Афганистан, опыт, корпоративная этика, занятия с нашими военврачами.
И тут, как говорится, напряженная пауза! Какой опыт, откуда? Настоящих-то врачей в Америку не пустили. Поехали те, кто решил за чужой счет отдохнуть, развеяться. А когда время пришло опыт передавать – тут упс!!! Неудобняк! Американцы стерпели, но к нашим военным больше не обращались. Они нашли советских ветеранов и пенсионеров, реальных военных врачей – травматологов, хирургов и др. Тех, кто действительно прошел Афган. И ездят теперь к ним в Питер учиться, уже в гражданские заведения. Стыдобища…
Начальник американского госпиталя ведет меня вдоль коек. Выставка несчастных случаев.
– Этот на мотоцикле под машину влетел. Собираем по частям. Две недели уже у нас лежит. У этого, видите, руки нет. До мины, говорит, дотронулся. Повезло. Мог и умереть.
– Я смотрю, и дети есть.
– Много. Видите, вот мальчик. Отцу помогал коров пасти. Намотал поводья на кисть. Одна рванулась – полруки оторвала.
Я остановился у кровати этого пастушка. Из-под одеяла на меня смотрели два больших детских глаза. Я смутился и отошел, детей всегда жалко. Какая разница, кто им помогает, НАТО или Варшавский договор. Взрослые же – агрессивные и неразумные, а дети – святые. Они всегда вне пороков и вне взрослых военных игр.
Когда мы вышли на воздух, Скаветта взял меня за плечо.
– А почему ты удивляешься нашей открытости?
– Не знаю… Откровенность – это вообще штука редкая. В отношениях с незнакомыми людьми, а тем более с репортерами. Нет, у нас в России военные могут пустить к себе в полк, показать все, что лежит на поверхности. Но так, чтоб позволить пожить в казарме, дать разобраться, что к чему, – никогда. Слишком много тайн и секретов, которые обычным людям знать не следует. Это как семейная жизнь напоказ.
Скаветта сжал пальцы на моем плече.
– Послушай, ты прикрепленный корреспондент. Знаешь, что это такое?
– Нет.
– Бумаги подписывал?
– Целую кипу. Сто листов.
– Так вот теперь ты имеешь право находиться в Баграме и снимать все, что тебе заблагорассудится. Хоть мир, хоть войну. Единственное запомни: если при тебе кого-то из наших военных убьют, нельзя сообщать и показывать это раньше официальных заявлений из Пентагона.
– Почему?
– Правительство США послало этих солдат на войну. И это дело правительства – сообщать семьям о гибели их отцов и детей. Ясно?
– Ясно. А если они сами попросят?
– Кто?
– Если солдаты еще при жизни разрешат снимать их гибель на пленку?
Рик задумался.
– Ты знаешь, такое бывает. Ну если так – да, конечно, можно снимать. – Он помолчал, как будто вспоминал что-то. И грустно добавил: – Конечно, можно.
Воздушная эквилибристика
– Так, ну что у нас там сегодня… Авиация! Ага! Собирайтесь!
Сержант первого класса армии США Рик Скаветта явно получал удовольствие от возможности командовать нами. Он стоял руки в боки перед нашим фанерным убежищем и сверкал глазами, показывая, как тяжело ему терпеть нашу медлительность. Мы вынесли на волю штатив, сумку со шнурами и микрофонами, камеру и со всем этим скарбом забрались в подъехавший «Хаммер». Уплотнив нас, в джип втиснулся капрал Серега. Скаветта похлопал ладонью по броне и помахал нам рукой. Я только успел крикнуть: