– А вы, товарищ сержант?
– Я еще нужен Соединенным Штатам! С вами полетит господин Батыршин!
Конец его реплики я уже еле расслышал. Мы двинулись и минут пятнадцать петляли по базе, пока не вырулили на железные плиты аэродромного покрытия. Есть бетонные плиты, а есть металлические, которые, сцепляясь между собой, покрывают землю матово отблескивающим коричневым или зеленым панцирем.
По нему и рулить можно, и взлетать, и даже садиться. Этот панцирь легко разбирается и перевозится на другое место, чтоб вновь образовать собою рулежные дорожки и походную взлетно-посадочную полосу. Я «дите» военных гарнизонов, и мне известно – такие железные плиты легко превращаются в стены сараев и в заборы на приаэродромных дачах, и в садовые дорожки, и еще черт знает во что. Все зависит от выдумки пенсионера-летчика или тыловика, их утащившего.
Железное покрытие баграмского аэродрома было в порядке. Американцы следят. Но я уверен: стоит передать все это хозяйство афганцам – разберут в одну секунду, а может, и быстрее. И продадут. Так уже было. Можно припомнить вывод Советских войск из Афганистана. Уходила вот 66-я мотострелковая бригада из Джелалабада, сдавала все имущество афганской армии президента Наджибуллы. Казармы вылизали, кровати застелили новыми одеялами, простынями, тапочки приготовили, тумбочки, прикроватные коврики… В парках боевые машины стояли, заправленные под завязку, покрашенные БМП. Их пушки и пулеметы были пристреляны и заряжены. Все склады с продовольствием, вооружением и боеприпасами, с бензином-соляркой, вещевым имуществом были заполнены. Запасов хватило бы на три месяца боевых действий. Но уже через сутки после ухода наших войск местные товарищи все разграбили. Даже рамы оконные выломали и кондиционеры, все отволокли на базар. Было… По правде говоря, афганские военные не хотели брать на баланс хозяйство бригады. Но… Выпили, закусили. Наши разведчики стырили у братьев по оружию нужную печать. За полчаса умелец-прапорщик вырезал из каблука старого сапога дубликат. Афганцы уехали, эту печать тиснули на ведомости, вот и все.
Но я отвлекся. Мы приехали на баграмский аэродром. На стоянке дремали ударные вертолеты авиационных сил США – «Апачи». Их длинные ряды уходили к горизонту. Хищные контуры, боевой обвес. Рядом, тоже в ряд, тянулись легкомоторные «Bells» – пчелы войны. Впервые я их увидел в американских фильмах о вьетнамской войне. «Веll» – прикольная штука. Легкий, юркий. Сел, зацепил разведгруппу в джунглях и отвалил. Или раненых принял на борт, боеприпасы «небом» на дальнюю точку подбросил. Конечно, с такими делами и наши «восьмерки», «Ми-8», отлично справляются, но… У американцев же этих «Вells» – как мух на грязной кухне. Их тучи. Это у нас на войне, где-нибудь в Кавказских горах, вертолет ждешь, как атомный ледокол в Арктике. О! Вертолет летит! Событие! А если тебя еще и на борт взяли, вообще кайф, удача.
Капрал Серега пошел узнавать, где наш вертолет. Мы уже знаем, кататься предстоит на «Чинуке». А вокруг как-то в одну минуту вдруг забурлила жизнь. Вертолеты зашипели, зашуршали. Вокруг них засуетились экипажи, стали подтягиваться пассажиры. Винты закрутились, по железному покрытию затрещали шинами низенькие карликовые машинки. Я видел сидящих в них военных, попарно, с надетыми касками. Вот вам порядок. До врага, может быть, пять километров или десять, но сказано быть в касках – они в касках.
Вообще здесь, видать, планы полетные выполняются педантично. График – это закон. Это у нас, к примеру, собрался ты куда-то лететь. Бортовой номер тебе уже сообщили и уже напугали: «Смотри! Вертолет ждать не будет!» Прибегаешь ты в указанный час на стоянку, язык на плече, весь запыхался, а летчики тебе говорят: «Пока не летим, погоды нет!» И ты недоумеваешь: «Как нет погоды, твою мать, на небе ни облачка!» А все очень просто – это экипажу обедать пора. Ням-ням. Увозит летчиков большой автобус в столовую. А ты сидишь на бетоне и ждешь «погоды». Потом этот же автобус возвращается. Летчики сытые и довольные. О! Есть погода, полетели!
На баграмском поле разом загудели штурмовики. Отрываясь от земли парами, они сваливаются на крыло и спиралью взмывают в небо. Сейчас долетят куда-нибудь в горы, долбанут ракетами по талибам и обратно в Баграм. Попадут, не попадут – это уже второй вопрос. Бомбы-ракеты списаны, летчики застрахованы.
У нас, кстати, по документам не вернувшийся на аэродром экипаж считается не погибшим, а пропавшим без вести. Пускай месяц их нет, год. Может, не разбились, живут себе где-то там, в другом городе… Чушь, конечно. У американцев, напротив, пропал самолет с экрана радаров – сразу семье отчислили денежки, за потерю кормильца.
Забасил «Геркулес». Этот пузатый тяжеловес собирался не иначе как в Дубай или в Европу. Его удел – дальние рейсы, перевозка людей и всяких грузов. Хотя американцы применяют «Геркулес» и как разведчик, и как корректировщик огня, и даже в качестве бомбардировщика – были такие примеры. Понятно, кто везет, на том и едут, работяга, а не самолет.
Серега машет нам рукой с дальнего края стоянки. Подхватив рюкзаки, мы шагаем к нему.
– Познакомьтесь, Алекс, он и его ребята на «Апачах» будут нас прикрывать.
Передо мной стоял типичный киногерой. Летчик. Идеальная внешность, высокий, стройный. Летный комбез песочного цвета облегал широкие плечи. Талия его была неправдоподобно узка. Толстая мускулистая шея, красивый овал лица, розовые щеки, высокий лоб, взъерошенная прическа, черные волосы и черные острые глаза. Картинка!
Жмем руки.
– Александр, корреспондент.
– Алекс Браун, командир экипажа.
– Далеко летим, командир?
– В Кабул и обратно. Специалистов наших отвезем. Заодно вас прокатим.
– Ааа… Это же рядом. Не успеем взлететь, как приземляться пора.
– Мы не поднимаемся высоко.
– Почему?
Летчик пожимает плечами. Переминается с ноги на ногу. Объясняет, как ему кажется, тривиальные вещи:
– А мы на малых высотах летаем. Выскочили из-за горки – и за следующую заскочили. Чтоб в нас прицелиться не успели с земли.
– Здесь, наверное, летом опаснее летать в зеленые зоны, в них талибы прячутся.
– Летом сложнее. И даже не из-за растительности. Опасные зоны мы и так обходим. В жару воздух раскаленный и разряженный. Мы меньше ракет с собой берем, меньше груза и пассажиров.
– А советский опыт изучали? Наших вертолетчиков?
– А как же. Мы и видео ваше смотрели, и ситуации, которые тогда случались, разбирали, и тактику врагов ваших изучали.
– А под обстрелом-то уже приходилось бывать?
– Однажды нам надо было попасть как раз в опасную зону. Пошли парой. Один «Апач» подбили. Он упал. Я кружил над ним, все хотел увидеть, остался ли кто живой. Экипаж или десантники. Потом я увидел врага. Он стоял прямо на дороге, а на плече у него был гранатомет. Я делал все, как учили, машинально. Бояться или размышлять времени уже не оставалось. Мы всех покосили из пулеметов.
– Ясненько… Ну что, грузимся?
Мы поднялись по рампе в чрево «Чинука», уселись на лавочке вдоль глухой стенки. Спиной к иллюминаторам. В салоне уже скучали люди. Разношерстная полувоенная публика. Тут ведь не поймешь, кто есть кто: может, это повар сидит, а может, какой-то тайный советник или чиновник – по костюму не определишь. Светлые брюки, саквояжик с пожитками, черные «сварочные» очки, черная махровая военная куртка и бронежилет. Вот кто он? А таких здесь человек десять. И все вроде штатские, но с пистолетами.
Но вдруг… Вдруг я отвлекся на один объект и больше, признаюсь, не отрывал от него взгляд. Пулеметчик собирался в дорогу. Он уложил на рампу свой пулемет. Оо, да это старина M240E1…Его бабушка – винтовка «Браунинг» образца 1918 года. Из него армии пятидесяти стран стреляют. Как обычный пехотный пулемет используют и на катерах, и в танках. А в авиации у него вон вместо приклада две ручки, как у «Максима». Для управления огнем. Водишь себе ствол вверх-вниз, вправо-влево. Поливаешь свинцом все живое.
И вот этот маленький черный монстр лежал рядом со мной. А еще короб с боеприпасами. Две пары перчаток. Тоненькие и грубые кожаные. Театр одного актера включает прожектора! Пулеметчик медленно надевает перчатки, натягивает зеленый шарф-воротник на нос. Поправляет брезентовый ремешок ЗШ – защитного шлема. Он, звеня, перебирает ленты с патронами, отводит и складывает пулеметные сошки, прислушиваясь к щелчкам крепления! Он готовится основательно, соблюдая все мелочи одному ему известного ритуала. Так, как гитарист на сцене готовится к выступлению. Как проверяет он, настроена ли гитара. Так втыкает он один штекер в деку, а второй в усилитель, расправляя затем микрофонные провода. И, наконец, проводит медиатором по гладким струнам, реагируя на волны звука, расходящиеся от колонок по всему огромному залу. Так готовится и наш пулеметчик. Он устанавливает свою «машинку» в турель. Крепит короб. Присоединяет к себе радиошнур для связи с пилотами, пробует, насколько свободно двигается ствол из стороны в сторону. Потом бросает взгляд на свои наручные часы «Sunto» и садится ждать.
А в кабине тем временем колдовством занимается экипаж. Пальцы летчиков крутят какие-то ручки, жмут кнопочки, перещелкивают тумблеры. И, надо же, вертолет слушается! Его шипение переходит в свист. Некоторые пассажиры вставляют в уши беруши. Пара человек надевает большие наушники. Видать, они, наушники эти, так называемые «активные», отсекают громкие, травмирующие перепонки звуки, оставляя в диапазоне лишь безопасные. Дорогие игрушки, полкуска баксов стоят.
Рампа чуть прикрывается, оставляя в нашей видимости расплывчатую тень крутящегося несущего винта. Покатили. За нами по рулежной дорожке, метрах в пятидесяти, следуют два «Апача». Хищные птицы, обвешанные ракетами и датчиками, приборами.
Взлетаем. Едва под нами начинают мелькать горки и квадратики мазанок, кишлаков, рампа вновь опускается. На ней, словно на сцене, на фоне яркого солнца, появляется пулеметчик. Он, как усталый трубочист на крыше, садится на самый краешек, свесив ноги. «Чинук» летит ровно, не дергаясь и не закладывая виражи. Он со всей аккуратностью везет не нас, а своего пулеметчика. Проходит минут пять, и он меняет позу. Он понимает, что мы его снимаем, и ведет себя как артист. Теперь он откинулся назад, упираясь за спиной на прямые руки. Правая нога согнута в колене, она упирается в рампу ступней. Он уже не трубочист, он альпинист-романтик, отдыхающий на краю обрыва. Только травинки, зажатой в губах, не хватает… Пулемет, в турели, чуть трясется в такт вращающимся винтам. Минута-две – и в этом спектакле меняются декорации, на передний план выходит «Апач». Он встает на наш курс чуть выше, прямо за нашей рампой. Я вижу лица пилотов. Марево, идущее от движков, чуть размывает его силуэт. Так, наверное, могли бы снимать голливудский фильм про войну американцев в Афганистане. Вертолет сопровождения позирует минут пять и отстает, плавно уходит в сторону. Пулеметчик оглядывается: ему интересно, снимаем мы или нет. Снимаем. Не отрываясь и не выключая камеры. Появляется второй «Апач», он заходит к нам в хвост с другой стороны. Ближе, еще ближе… Я вижу, как его командир, Алекс Браун, машет рукой. Наверняка это он, в черных очках и в защитном шлеме. Шлет привет как старым знакомым и тоже отваливает. Я встаю и, преодолевая робость, делаю несколько шажков в сторону пулеметчика, к обрыву. Серо-желтый пейзаж с горками, дорогами, кишлаками, словно лента, выскакивает из-под рампы и улетает вдаль. Домики и горки отлично видны. Кажется, что мы летим не над планетой Земля, а над ее макетом: можно вытянуть руку и коснуться ею этих домиков, провес