– Это что такое?
– А, это от ремня.
– От какого ремня?
– От автомата Калашникова. Мы ж один год его носим на правом плече, а второй год на левом, потом опять меняем. Чтоб не кривить позвоночник. Ну и шинель чтоб до дыр не протереть.
Вот так. Вот вам и отличие наших военных училищ от американских академий. У нас с автоматом Калашникова не расстаются. Так было в Советском Союзе. И сейчас, например, в Рязанском десантном училище курсанты за пять лет учебы три с половиной проводят в учебном центре, на полигоне.
Здесь система военного обучения совершенно другая. Лейтенант после академии получает назначение на должность командира взвода (the platoon commander), скажем, в 1-ю мотопехотную дивизию США, в Канзас. Но он, как у нас принято, не едет сразу в войска. Лейтенанта отправляют на полгода в учебку, в Форт Джексон, делать из него крутого взводного. Только потом, отучившись и сдав зачеты, он едет служить. А когда его назначают заместителем командира роты, то опять кидают в Форт Джексон, на курсы. Учеба, зачеты – и только потом новая должность. И так далее. А у нас переходят с место на место без всякой учебы. А что касается Вест-Пойнта – в академии из тебя делают прежде всего толкового инженера и только потом военного.
Петр Черёмушкин, наш гид и переводчик, отвлекает меня от размышлений. Он водит ладонями перед моим лицом, как рефери перед попавшим в нокдаун боксером, когда проверяет, готов тот продолжать поединок или ему уже хватит.
– Ты готов? Вон тебе уже следующего курсанта ведут.
– Да, готов.
– Приготовься, это американец.
Приближается. И с первых секунд я понимаю: это не мне он нужен, а я ему.
Потренироваться. Попробовать свой русский в беседе с реальным носителем языка.
Бегло, но с ужасным акцентом курсант завязывает разговор:
– Я Мартин Роу. Вест-Пойнт, четвертый курс.
Представляюсь и я. Роу продолжает свой тренинг:
– До поступления в Вест-Пойнт я не знал русского языка.
Я не стал ослаблять его уверенность в том, что сейчас он его уже знает. Мы что-то говорим о физкультуре в академии, о множестве спортивных секций, или команд, как они их здесь называют. Команды разные: стрелки, аквалангисты, парашютисты, футболисты и так далее… Мартин рассказал, что он увлекается тяжелой атлетикой, хотя по его фигуре это было сказать невозможно. У него совершенно обычная худая фигура, вот только шея непропорционально толстая и длинная. Черт его знает, может, в натуре штангист?
– А стреляете часто?
– Мало. Летом. Практики мало. Изучаем тактику отделения, взвода. Почти не стреляем. А вот в команде курсанты стреляют, они тренируются.
– А живете как?
Мартин пожимает плечами.
– В казарме. В комнате по два-три человека.
– Ну понятно. Спасибо, удачи.
Видимо, действительно у них тут, в Вест-Пойнте, армейская тема в загоне. Скорее всего, потом, в Форт Джексоне, лейтенантам приходится реально потеть, чтоб стать по-настоящему военным человеком. Настоящим офицером.
Меня все это настолько поразило, что я пристал к сопровождающему нас офицеру:
– А где ж армейская закалка? Это ж военная академия, а не гражданская.
Американский майор, с внешностью без особых примет, почесал за ухом и стал объяснять:
– Ну, во-первых, мы даем много знаний и военной практики во время базовой подготовки – это после приема, перед учебой. Они живут в военном лагере, в палатках на берегу озера Фредерик. Они совершают марш-броски, стреляют, даже с приборами ночного видения, ходят в учебные штыковые атаки, метают боевые гранаты, учат подрывать объекты противника, переправляются через озеро, преодолевают в полной экипировке скалы. В конце тренинга они совершают пеший двадцатипятикилометровый переход из учебного центра в Вест-Пойнт. И только потом садятся за парты.
– Ну это уже кое-что.
Минут пятнадцать мы прогуливаемся по закрытой территории академии.
Курсанты перемещаются кучками. В российских военных училищах такой вариант исключен. Только строем. Повзводно. От корпуса к корпусу. Тут у каждого учащегося за спиной черный рюкзак, в нем тетради, ручки, карандаши. Российские курсанты все свои причиндалы носят в офицерских кожаных сумках. У нас даже была мода – вырезать на передней части сумки лезвием названия родных мест. У меня, например, было вырезано: «Монино». А еще мы любили максимально отпускать ремни сумки, чтоб она не висела у пояса, а била нас при ходьбе по бедру. Но за это нам весьма доставалось. Такие финты могли себе позволить лишь парии, которым нечего было терять. Увольнений они лишены, и нарядов внеочередных на них висело, как блох на дворовой собаке. Я к таким париям как раз всегда относился.
А еще я здесь увидел, как (О УЖАС!!!) курсанты отдают честь без головных уборов. У меня аж голова закружилась, когда идущий нам навстречу американский студент, приветствуя нашего майора, приложил ладонь к своему черепу.
Я глазам своим не поверил! У нас давно бы такого «салютующего» смешали с отходной субстанцией! Я представляю, как первый же попавшийся ему российский офицер или сержант заорал бы: «Руку к пустой голове не прикладывают!!!» А здесь вот вам, пожалуйста. Прикладывают, да еще как! Да что там! Они и в гражданке воинское приветствие осуществляют! Идет вон товарищ в трусах и майке. Ну хорошо, в шортах и футболке, увидел старшего – раз ладонь к голове! Ну и нравы у них…
Петя повлек меня, взяв за плечо:
– Пойдем заглянем на кафедру иностранных языков.
– Ну пойдем. Зачем только?
– Поговорим с преподавателем русского.
Прошагав минут десять по длинным коридорам учебного корпуса, мы зашли в одну из дверей. Оказались в светлом большом кабинете. Хозяин его приподнялся из-за рабочего стола и, приблизившись, не подавая руки, поклонился.
– Дерил Смит. Вест-Пойнт, преподаватель.
– Сладков. Репортер.
– Ясно. Присаживайтесь.
Человек с самой распространенной на земле фамилией Кузнецов, звучащей на английском языке как Смит, усадил нас в кресла, сам сел напротив меня на стул.
Сухой и морщинистый, он очень напомнил мне Джорджа Буша-старшего. В темно-коричневом костюме и в бордовом галстуке, он сидел нога на ногу, сложив на бедре ладони. Я присмотрелся. Внешнее сходство со старым президентом США было приблизительным. У Буша были маленькие серые глазки и широкие скулы, ровный тонкий рот. У Смита глаза были черные, как маслины, пытливые, считывающие информацию со всех предметов, на которых останавливали свой взгляд.
Нос у преподавателя был с овальной горбинкой, уши небольшие, чуть удлиненные кверху. Я осмотрелся. Кабинет был больше похож на штаб активного путешественника, чем на офис ученого. Кругом – на шкафах, комодах, подоконниках, на стенах – стояли и висели фотографии в рамках. Только на них были не пейзажи, а портреты. Групповые и одиночные. Люди, люди, люди. В большинстве военные.
Подождав, пока мы освоимся и оглядимся, Дерил Смит начал рассказ – с места в карьер, будто мы его давно просили о встрече и он прекрасно знал, что нас интересует.
– Мы изучаем в академии иностранные языки.
Я кивнул.
– Мы убеждены в важности знаний иностранных языков. И сегодня потребность в таких знаниях увеличилась.
Я кивнул еще раз.
– Курсанты учат на выбор: французский, китайский, арабский и другие языки. Очень популярен русский язык.
Я заинтересованно поднимаю на Смита глаза. Он продолжает:
– Мы определяем четыре уровня знания курсантами иностранного языка. Первый – это их готовность к общению на простейшем уровне. Скажем так: «вода-еда». На втором уровне курсанты должны уметь поддерживать простой разговор. Третий уровень – диалог на общую с собеседником тему. Для нас это военная тема. Ну а на четвертом уровне курсанты должны свободно общаться с населением, с носителями языка. Того самого, который они изучили.
Видимо, Смит привык доводить информацию до людей, не слишком-то его интересующих. Поэтому мой скучающий вид не смущал его. Он продолжал:
– Знание иностранного языка удваивает потенциал офицера.
Для меня эта позиция казалась спорной. Знали наши офицеры в Отечественную войну 1812 года французский язык. Не помогло ведь на первых порах. Пришлось отступать к Москве и даже отдать Наполеону столицу. А вот как начали убивать французов, как всыпали им в Березине, так весь Париж русский язык учить начал, когда наши туда вошли парадным шагом. А Вторая мировая? Что советские офицеры знали-то на немецком? «Die Hände nach oben!», «Хенде хох!», ну, то есть руки вверх! А потом и в Берлине русский язык учили, в сорок пятом и до девяностого.
Преподаватель Смит продолжает говорить, не спуская с меня своих черных глаз:
– Нужно знать культуру носителей языка, понимать, как думают его носители, знать ценности народа, о котором мы говорим. Офицер должен понимать, как на этом языке лучше общаться. Мы учим курсантов, что сказать, как сказать и где сказать. Мы стараемся дать им знания по культуре страны, язык которой они изучают. Мы принимаем у себя курсантов из этих стран и отправляем в них своих курсантов.
Смит раскрывает передо мной фотоальбом и продолжает рассказывать:
– Каждый год пятьсот курсантов Вест-Пойнта отправляются на языковую стажировку в тридцать семь стран мира. Да и на обычные войсковые стажировки они у нас ездят. На американские базы в Европу, здесь, по всей Америке, и на Дальний Восток, в Корею, Японию. – Он ударяет костяшками пальцев по фотографиям, прикрепленным к страницам альбома. – Ну вот вам Испания. Мы ездили в испаноязычные страны.
Я глянул. Опять портреты. Но здесь уже больше снимков, сделанных за столом. Творческие обеды и ужины. Конечно, под бокальчик испанского красненького собеседники быстрее понимают друг друга. Испанский язык… Интересно, а изучают ли они в Вест-Пойнте языки северо-американских индейцев? Нет, наверное. И у нас скорее можно встретить русского выпускника Института Азии и Африки, разговаривающего на африканском языке суахили, чем на языке наших ненцев, эвенков, чеченцев или черкесов.