вышагивали со своими флагами впереди. По дорогам, сгорбившись от тяжести больших рейдовых рюкзаков, плелись курсанты в камуфляже, поодиночке.
– Они что, потерялись?
Сопровождающий офицер указал куда-то вдаль рукой:
– Они дистанцию воскресную преодолевают. Каждый вот так, пешком, должен пройти двенадцать километров.
– Зачем?
– Это маршевая тренировка. Воспитывают выносливость.
На самом большом плацу академии вышагивали с винтовками на плечах штрафники. Их было, как обычно, человек триста. А вот рядом… Ну шагов в десяти от строя играли курсанты. Двое. Они перекидывались бейсбольным мячом. Один кидал, второй на лету хватал мяч плетеным кожаным приспособлением, похожим на ловушку хоккейного вратаря. А вот чуть дальше, ближе к казарме, но на том же плацу человек десять резались в баскетбол. Вы приняли мой посыл?! Ключевое слово ПЛАЦ. Они на плацу играли! Для нас, русских военных, вот такое же асфальтовое поле – священное место. В приличных полках по плацу перемещаются только строевым шагом или бегом. А здесь… Пришпандорили кольцо с веревочной корзиной и бегают, закидывают в нее мяч. У нас такое случиться ну просто не может. Но то, что я увидел дальше… Метрах в тридцати от играющих дымили две барбекю. Такие полукруглые, похожие на железные корыта мангалы с горящим углем, покрытые решетками из толстых, причудливо гнутых стальных прутьев. Если у нас мангал изобрели милые сердцу кавказцы, чтоб жарить шашлык, то барбекю изобрели индейцы, чтоб пытать на огне людей. Но предприимчивые американцы переняли их опыт и теперь поджаривают на решетке еду. Этим-то совершенно безмятежно и занимались на моих глазах курсанты. Опять же на плацу. Два повара-добровольца вертели на решетках специальными щипцами кусочки мяса, колбаски с сосисками, а еще какие-то причудливые котлетки и поливали пищу соусами из бутылочек. По мере готовности они подхватывали лопаточками все это дело, заворачивали в лепешки и выкладывали на красные пластмассовые тарелочки. А тарелочки из рук поваров получали курсанты и отходили жуя. Рядом кто-то разливал из больших термосов кофе. А на ступенях казарм сидели еще около сотни курсантов и проводили время. Как в баре. Одетые кто во что. Кто-то был в форменных серых футболках с надписью «ARMY» и в черных шортах, кто в гражданском платье, а один вообще в цветастых фривольных кроссовках и в ковбойской шляпе из пальмовых листьев с загнутыми краями. Были люди и в камуфляже. Но они так же беззастенчиво ели и пили, болтали и громко смеялись, широко жестикулировали. Повара, в майках и тапочках, в черных «сварочных» очках, пританцовывали у своих очагов и зазывали голодных. Потом поваров сменили курсанты, одетые в камуфляж, потом еще кто-то. Они ели и ели, пили кофе и пили. Вакханалия, короче. Или демократия? Как все это назвать?
Петр уволок меня с плаца со словами:
– Все, Саша, брейк!!! Все! Нам пора.
Нас ждала семья американского спонсора со своими курсантами, их временными подопечными. Вид жареного мяса, пусть даже в таких извращенных условиях, возбудил мой аппетит.
– Нас точно будут кормить? Я есть хочу.
Петя, признанный нами спец по Америке и американским традициям, вдруг смутился:
– Нет, ну должны покормить.
– Давай зайдем в магазин и возьмем с собой. Колбаски там, хлебушка…
– Это неприлично. Мы не должны подвергать сомнению хлебосольность хозяев.
– Петь, ну ты завернул. Это в подарок, как приложение к яствам, от которых, я надеюсь, будет ломиться стол.
– Давай пивка возьмем…
– А чего не вискарька? Или сразу водяры? Ты же знаешь – у них здесь сухой закон. Зачем людей искушать? Да и потом там же курсанты. Мы, взрослые, значит, будем пить, а они слюну глотать? Возьмем еды, и хватит.
Заехав в супермаркет, я набрал баклажанов, ветчины, колбасы, хлеба, майонеза, даже масла кукурузного взял бутылку. Петя шел за моей тележкой как во сне. Тихо комментировал, слабым голосом:
– Баклажаны-то зачем?..
– Пожарим! Чего их жарить-то, помыл, почистил – и на сковороду!
Мы подъехали к частному одноэтажному домику. Зашли.
– Туфли снимать?!
Петр ткнул меня локтем, зашипел:
– Здесь не принято…
– Здравствуйте!
На пороге нас встретила красивая шатенка с длинными волосами, в обтягивающих стройные ноги белых джинсах, и в столь же обтягивающем желтом поло.
– Здравствуйте, я Людмила.
– Это вы из Иркутска?
Шатенка не отвечала. Она с удивлением смотрела на наши пакеты.
– Мы поесть принесли!
Я думал, она обрадуется. А Людмила очень смутилась и даже, кажется, испугалась.
– Да-да, из Иркутска… Я сибирячка. – Людмила наконец-то нашлась, успокоилась. – А это мой супруг, Джон Смит.
Кузнецов. И тут Кузнецов-Смит! Ну что за фамилия такая?! Эти Кузнецовы на каждом шагу.
– Да, я Джон Смит. Можно просто Джон.
Я жал руку плотному, небольшого роста майору армии США. Он был в камуфляже, но без головного убора. Дома все-таки…
– Не удивляйтесь, пожалуйста, моему сносному русскому, я его преподаю на кафедре иностранных языков академии.
Круглое, веснушчатое лицо майора украшала улыбка.
– Проходите!
Через пять минут я уже крутил в руках баклажаны. Я мыл их, срезал тоненько шкурку, замачивал ненадолго в соленой воде, а потом жарил. Оправившись от смущения, Людмила помогала мне стряпать.
– У нас так не принято, простите, мне неудобно, что я не приняла вас по-русски.
– Да, пельмени бы сейчас не помешали!
– Простите…
– Да я шучу!
В просторном зале было накурено. Майор пил с курсантами пиво. И Петя тоже.
Большой полированный стол завалили картонными коробками из-под пиццы. А эту пиццу все везли и везли. А на подоконнике возвышалась бутылка водки в необычной синей бутылке с названием на этикетке: «Офицер». Майор Смит то и дело заскакивал к нам на кухню, вываливал на противень очередной блин с томатной пастой и с колбасой, толкал его в электродуховку, стоял с нами, перебрасываясь фразами о красоте Байкала и сибирских морозах, вытягивал пиццу и топал обратно в зал.
Подкрепившись на кухне поосновательнее, я вышел в люди. Курсанты глотали пиво и веселились, стараясь друг друга переговорить. Я встал спиной к комоду рядом с невысоким курсантом в очках. Он тут же повернулся ко мне и представился:
– Дэвид Рохлин, курсант. Третий курс, Вест-Пойнт. Из Москвы.
– А как вы здесь оказались?
– Так майор Смит – мой спонсор. Наш спонсор, курсантов, которых вы здесь видите.
– Нет, вообще в Вест-Пойнте как оказались?
– Я американец. Родители живут в Америке, и я поступал как гражданин США.
– Постойте, постойте… Так это вы сидели напротив «Сумасшедшего араба»? В «Месс-холле»?
– Действительно я. Генерал Абу-Зейд – легендарная личность. У нас в армии США его все знают. Посидеть вот так, поговорить с ним – великая часть. Про него даже фильм сняли в Голливуде.
– Документальный?
– Почему, художественный. Боевик. «Перевал разбитых сердец». Там Клинт Иствуд играет сержанта морской пехоты. И судьба сержанта – это судьба Абу-Зейда во времена высадки американских коммандос в Гренаде.
– Ясненько… А сам как? Учиться не тяжело?
– Наоборот. Интересно. Мы же не только воевать учимся, но и выживать. Пехотный командир должен уметь и водой обеспечить своих людей, и электричеством.
Он рассказывал мне это все увлеченно, с горящим взглядом. А я вспоминал нашего Рохлина. Русского генерала, Льва Яковлевича, который штурмовал Грозный. Которому присвоили звание Героя России, а он отказался получать Золотую Звезду. Который сидел со своими солдатами в подвале разрушенного чеченского особняка и командовал… В двух сотнях метров от передовой. Сможет этот Рохлин показать себя в американской армии, как наш в Российской? Кстати, у нас тогда с водой были большие проблемы и с электричеством. Но врагов рвали на части, Рохлин знал свое дело.
– А вы знаете, какая у нас тут система учебы?
Я переключился на обратившегося ко мне стройного светловолосого парня в гражданке, с явно прибалтийским акцентом. Я посмотрел на него, и он выпрямился, представился, чуть склонив и тут же подняв голову:
– Юргис Вегеле, третий курс, Вест-Пойнт. Из Литвы.
– Да тут все свои, можно сказать…
– Можно сказать. Я три года учился в университете, в Клайпеде. В американском экономическом университете. Там и английский выучил.
– Интересно…
– Так знаете, какие у нас здесь принципы? Здесь самое главное – это самоподготовка. У нас, в Прибалтике, да и в России, учат так: сначала читают лекции, ты их записываешь, дома повторяешь, а потом на следующем занятии тебя обо всем этом спрашивают. А здесь, представьте, все наоборот, перевернуто с ног на голову.
– Это как еще?
– А вот так. Тебе сообщают название новой темы. Ты ее сам ищешь, сам учишь и даже сам решаешь по ней задачи и примеры. А уже потом приходишь и обсуждаешь ее с преподавателем. Или даже не обсуждаешь, дальше идешь по программе. Это все преподаватель решает. У нас вообще преподавателям можно пускаться на выдумки и действовать нестандартно. Четырнадцать кафедр, тридцать обязательных предметов. И каждый преподаватель – кто во что горазд. Зато учиться нескучно и результат отличный. И лекций нет.
– Американская система?
– А вот нет. В школах США используют классику. Это сугубо наш, академический вариант. Только в Вест-Пойнте так учатся. А еще у нас все на компьютере. Можно самостоятельно залезть в классный журнал, посмотреть, какие у тебя там оценки. Здесь полное доверие к учащимся. Никто ни у кого не списывает, иначе… – Юргис скрипит пальцами, будто солит пищу. – Иначе вас выкинут из академии. И все.
Майор Смит, переодевшись в треники и майку сборной США по гандболу, потягивал из бутылки пиво и следил, чтоб гостям хватало всего: и еды, и выпивки, и общения. Увидев, что я заскучал, он подошел ко мне и обратился абсолютно по-русски, то есть без подготовки, словно продолжая недавно начатый разговор: