мы сняли с заключенных наручники. Затем мы заставили жандармов снять свои мундиры, из-за чего не слишком огорчились. Товарищи Луи Х. и наши люди переоделись в жандармскую форму, взяли их карабины и спрыгнули на дорогу. В этот момент появился главный проводник.
— Теперь можете ехать, — крикнул ему Бизон. Поезд двинулся. Матильде даже не пришлось выходить из купе.
Место, выбранное для похищения, находится в двенадцати километрах от довольно большого поместья. Эта земля принадлежит тому самому владельцу виноградника, который предлагал мне танк. Он спрятался на другой стороне дамбы с телегой, запряженной двумя лошадьми. В телеге лежало несколько больших пустых винных бочек. Люди Луи Х. и наши спрятались на дне бочек. Виноградарь привез их в кладовую в своем доме. Бизон и два его товарища ушли с наступлением ночи. Сбежавшие узники спрячутся у виноградаря еще на неделю. И смогут немного нарастить жирок.
Приехав туда, я провел с ними один вечер. От троих остались буквально одни кости. Дисциплина в их лагере была куда суровее, чем в том, где я познакомился с Легрэном. Запрет на получение посылок, много бесполезной работы, постоянное наблюдение, часовые ночью у дверей каждого барака. Колючая проволока под током высокого напряжения. Узники так голодали, что ели траву, которая росла в лагере. Комендант проводил ежедневную инспекцию с плеткой в руке. Этим он задавал тон для охранников.
— Однако однажды издевательства прекратились, — рассказывал один из сбежавших заключенных, — благодаря вмешательству одного самого странного нашего товарища. Деревенский землевладелец в мирной жизни, он посвятил свою жизнь сочинению приключенческих романов, печатавшихся в местных газетах. В Сопротивлении он действовал в точности в духе своих романов. Чудо, что его не застрелили. Мы никогда не встречали человека более импульсивного, разговорчивого, большего фантазера. Но однажды он сказал коменданту, что у него в самом лагере спрятан радиопередатчик, что с его помощью он поддерживает связь с Лондоном, и что комендант будет казнен, если хоть раз еще ударит заключенного. Старый мерзавец поверил и испугался.
В том же лагере была партийная ячейка коммунистов. С ними, как всегда, обходились самым жестоким образом. Однажды нескольким коммунистам удалось сбежать. Через три дня они вернулись и сдались. Они бежали без разрешения партии. И партия отправила их назад в лагерь.
Этот факт напомнил мне о моем разговоре с депутатом парламента от коммунистов, сбежавшем из концлагеря в Шатобриане. Он мог бы сбежать без труда. Но он не делал этого, пока партия ему не приказала. Только трем его товарищам был разрешен побег. Прочие остались. Их включили в число жертв первого официального уничтожения заложников.
В тюрьме и в лагере самым страшным мучением для этого депутата была мысль, что его арестовали в собственном доме, хотя Компартия проинструктировала своих активистов никогда не ночевать дома.
— Понимаете, — сказал этот человек, отдавший партии двадцать пять лет жизни, — понимаете, меня могли бы выгнать из партии, и я заслужил это. К счастью исполнительный комитет был снисходителен. Они просто устроили мне хорошую взбучку и привлекли к работе.
Работа его состояла в редактировании подпольной «Юманите». К этому времени уже четыре ее прежних главных редактора по очереди были расстреляны.
Я не знаю ни одного человека в Сопротивлении, кто не говорил бы о коммунистах с особым чувством в голосе и с очень серьезным выражением.
Офицер из французского штаба в Лондоне прибыл с очень важным заданием на несколько недель в Париж. На следующий день после бомбардировки американской авиацией заводов Рено мы услышали, как один рабочий с этого завода, с рукой на повязке, открыто радовался результатам налета. Мой товарищ незаметно положил что-то в неповрежденную руку рабочего. Это был Лотарингский крест.
— Я понимаю, что это довольно странный жест, — сказал он мне после этого, — но я не был во Франции три года, и открытие этой новой нации немного вскружило мне голову.
Довольно долгая поездка в компании с майором маркизом де Б.
Его приговорили к тяжелым работам, и ради жизни и из-за патриотизма он сбежал после тридцати страшных месяцев заключения. Он человек исключительного темперамента, очень смелый, но всегда здравомыслящий. Ожидая, пока мы сможем переправить его в Англию, он разъезжает по стране, собирая информацию, как будто у него совершенно надежный статус, и вся полиция Франции не разыскивает его.
— Я чувствую, что жил как слепой, — рассказывал он мне. — В моем кругу у нас не было ни возможности, ни времени, ни, честно признаюсь, желания сблизиться с народом и узнать его. Со времен моего побега я всегда встречаю только людей из народа, и я никогда не забуду этот урок.
Однажды вечером из-за нестыковки при установлении контакта майор де Б. оказался без документов и денег в деревне, где никого не знал. Майор де Б. постучал в дверь школьного учителя и попросил о гостеприимстве. Не спрашивая ничего, учитель провел этого чужака в столовую, где как раз готовились к обеду — скудному, естественно. У жены учителя было трое детей. После обеда майор де Б. отвел учителя в сторону и сказал:- У вас семья. Я должен предупредить вас, что я офицер генерала де Голля и сбежал из тюрьмы, а Гестапо назначило награду за мою голову.
Учитель подпер дверь толстой доской и показал майору два тяжелых револьвера.
Пересаживаясь с поезда на поезд, мы заняли места в купе, где сидел вдрызг пьяный немецкий солдат. Некоторое время спустя его стошнило прямо на наши ноги. Лицо майора де Б. страшно побледнело, и он тихо сказал:
— Heraus, Schwein![15] Может быть, солдату показалось, что он столкнулся с немецким офицером в штатском или агентом Гестапо или просто автоматически подчинился голосу «вышестоящего начальника»? Я не знаю, но из купе он вышел.
Многие люди в Сопротивлении проводят большую часть времени в поездах. Ничего нельзя доверить телефону, телеграмме или письму. Любую почту может доставить только курьер. Каждая явка, каждый контакт предполагает поездку. Кроме того, есть перевозчики оружия, газет, радиостанций и диверсионного оборудования. Это объясняет необходимость целой армии курьеров, циркулирующих по Франции, как лошадки на карусели. Но это объясняет и те ужасные удары, которым они подвергаются. Враг, так же как и мы, прекрасно знает, насколько необходимы нам эти постоянные разъезды. Не было ни одной поездки, в ходе которой я не встретился бы с двумя, тремя или четырьмя товарищами из моей организации или из какой-то другой и, как предполагаю, сталкивался с еще очень многими, которых не знал. Жизнь заговорщика вырабатывает почти безошибочный инстинкт в этом отношении. Интересно, настолько ли силен этот же инстинкт у полиции?
Мне кажется, что за мной следит старый господин с опрятной бородкой и ленточкой Почетного Легиона в петлице. Неужели Гестапо выпускает свои щупальца? Я приказал одному из наших людей проследить за стариком.
С Бизоном произошла глупейшая авария. Он слишком быстро ехал на украденном у немцев мотоцикле и перевернулся. Кома. Госпиталь. При нем было два револьвера и большой складной нож.
Его отпечатки пальцев хранились в картотеке. Французская и немецкая полиции были проинформированы. Все еще находившегося без сознания Бизона поместили на операционный стол. Трещина в черепе, сломанная челюсть. Прибывшая полиция убедилась, что он еще в бессознательном состоянии, и перенесла допрос на следующий день. Бизон очнулся на рассвете. Голова его была полностью забинтована. Он испытывал ужасные боли. Санитаров вокруг не было. Он встал и сбежал из госпиталя через окно. Без перерыва двигался он по городу и наткнулся на трамвай, который как раз шел в пригород, где жили его друзья. — Я увидел четыре двери, — рассказывал он потом, — к счастью, я нашел правильную.
Сегодня за мной ходят два человека. Старый господин с орденской ленточкой в петлице и другой, притворяющийся продавцом билетов Национальной лотереи. Пришло время мне исчезнуть. Очевидно, я слишком много разъезжал.
Очень неприятная ситуация. Женщина, в доме которой я прячусь, страшно напугана. Сотрудничающий с нами священник попросил ее спрятать меня. Она сделала это из чувства долга, и потому что священник долгие годы был ее духовником. Но я чувствую, что она в состоянии постоянного мучения. Стоит раздаться звонку или стуку в дверь, у нее замирает дыхание, а я ведь не могу оставаться без связей.
Я подумывал попробовать изменить внешность. Но глаза мои слишком близко посажены, а нос ни с чьим не спутаешь. Борода на моем лице смотрится ненатурально, а кроме того, полиция в наши дни очень подозрительно относится ко всем бородатым. Я не рожден, чтобы быть актером. У нас был товарищ, который легко делал из себя горбуна и выглядел так жалостно, что немцы часто уступали ему место в метро. Он садился очень осторожно, потому что в своем горбу переносил много интересных вещей.
Срочное задание заставляет меня отправиться в дорогу. Что за облегчение для женщины, приютившей меня!
В тот же день, когда я покинул мадам С., в ее квартиру нагрянула полиция. Обыск не дал результатов, но они все равно увезли мадам С.
Я уехал, чтобы закончить ряд схем, которые готовил уже долго. Ими очень интересуется Лондон. Я поехал к фермеру, который живет недалеко от моей цели. Он предоставляет мне всю информацию. Чтобы меня никто не заметил в этом очень тщательно охраняемом районе, врач из ближайшего города на машине привозит меня к опушке, откуда я пешком под защитой кустов добираюсь до фермы. В этот раз у доктора не хватило бензина, и он смог довезти меня до тропинки и сразу там оставил. На входе тропинки (только вечер был великолепен) прогуливался немецкий солдат. Он не видел, как я вышел из машины, но видел, как она подъехала и уехала.