И, хлопнув дверью, вышел, оставив после себя тягучий запах благовоний.
Я, пожав плечами, принялась за кофе (благо хельский сервиз, изукрашенный снежинками на темно-синем фоне, превосходно сохранял тепло). Наложила на тарелку сластей и блаженно замерла, вдыхая ароматы малины, яблок, сливочного масла, мака и творога. Колупнула вилкой румяный бочок штруделя, поднесла к губам чашку… и вздрогнула так, что кофе плеснул на вышитую скатерть.
Ведь я уже видела такие же ленты, как у господина Колльва! Засушенный букетик руты, оплетенный двумя полосками ткани…
Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, что символизировали эти ленты. Как я теперь жалела, что плохо слушала уроки! Впрочем, едва ли бабушка всерьез останавливалась на таких сомнительных средствах, как привороты с помощью руты. Скорее, мельком упоминала.
Мысли словно мерно капали, как драгоценное масло из пузырька.
– О чем задумались? – Голос инспектора заставил меня вздрогнуть – и «пролить» размышления. А ведь я даже не заметила, как он вошел в комнату!
– Помните руту? – выпалила я, не успев подумать.
– Да. – Инспектор склонил набок голову, потом пододвинул к себе стул и уселся на него задом наперед. Оперся на спинку руками и посмотрел на меня: – Рассказывайте, голубушка!
Пахло от него крыжовником – кисло-сладкими ягодами, до сочной мякоти которых можно добраться, только преодолев сопротивление острых шипов и плотной кожицы, – любопытством.
– Помните, я сказала, что рута используется для приворотов? – быстро уточнила я, чувствуя, как в крови бурлит азарт.
– Конечно, голубушка.
Светлые глаза инспектора казались зеркалами, отражающими небо – южное, голубое, а не северную низкую хмарь.
Я вскочила, стремительно прошлась по комнате, слегка касаясь предметов обстановки. Мягкий бархат и гладкое дерево, холодные камни и вышитый шелк подушечек всегда меня успокаивали. Стоило сосредоточиться на ощущениях и запахах, как волнение отступало. Заставила себя остановиться, оперлась на подоконник и повернулась к инспектору.
– Как вы думаете, инспектор, кто из них пытался приворожить другого? – поинтересовалась я.
– Хм… – Инспектор склонил голову к плечу, задумчиво ущипнул себя за мочку уха. – Пожалуй, она его.
– Почему вы так считаете? – уточнила я. Выходит, господин Сольбранд давно понял то, к чему я пришла только теперь.
– Да просто ведь все, голубушка! – Инспектор пожал плечами и объяснил: – Он ведь добился, чего хотел. Почему убить надумал – понятно, но привораживать… Зачем?
– Вы правы, незачем, – согласилась я, потирая лоб. Действительно, логичнее, когда стареющая женщина пытается удержать любовь мужа. И почему я сначала подумала иначе?! – Вся эта история – нагромождение нелепостей!
– Что вы имеете в виду, голубушка? – Инспектор заинтересованно подался вперед, не отводя от меня острого и холодного, будто сосулька, взгляда. – Вы уж не обессудьте, но доктор сказал, хозяйку отравили глазными каплями. И вправду, бутылка почти пустая, хотя аптекарь только позавчера прислал новую порцию. А подлить жене атропина Колльву ничего не стоило – он ведь сам варил какао.
– Но это ведь нелепо! – не сдержалась я, вскакивая, и снова принялась ходить из угла в угол. – Более непродуманного и дурацкого убийства невозможно придумать! Что ему стоило просто долить воды в бутылочку, чтобы не заметили недостачи лекарства? И вообще, добавлять яд в напиток, который он лично готовил, – глупость несусветная!
– М-да, – проворчал инспектор. – В чем-то вы правы, голубушка… Но мало ли дураков на свете? Может, он особо не задумывался – налил яду и надеялся, авось и так сойдет. Всякое бывает.
– Бывает, – согласилась я. – Однако господин Колльв не показался мне слабоумным. Я вполне допускаю, что он мог задумать убийство надоевшей жены, но не настолько же явно!
– Хм, – только и ответил инспектор, наблюдая за моими метаниями. – Вы уж извините, голубушка, только я должен его арестовать. Улики слишком явные, понимаете?
– Вот именно – слишком! – Я присела, расправила юбку и призналась тихо: – Знаете, я начала подозревать, что кто-то намеренно отравил госпожу Бергрид, чтобы свалить вину на ее мужа. Согласитесь, его в этом доме очень не любят! К тому же симптомы совсем не похожи на отравление атропином. Не знаю, с какой стати доктор Ильин его вообще приплел. Видимо, в пику мне!
– Голубушка… – Инспектор Сольбранд взял меня за руку и сказал проникновенно: – Вы ведь тоже можете ошибаться! Поймите, доктор сказал наверняка, что дело в глазных каплях. Взять их могла сама госпожа Бергрид, ее муж и горничная, все остальные в личные покои хозяйки так просто не зайдут. Понимаете?
– Понимаю, – согласилась я со вздохом. – Только все равно не сходится.
Он только пожал плечами. Пахло от него прохладной мятой – спокойствием. Если он и замечал неувязки в деле, то списывал их на странности человеческой натуры. Надо признать, у меня самой не было ничего, кроме смутного ощущения неправильности – словно диссонирующей ноты в духах. В таких случаях приходится долго подбирать компонент, который усмирил бы вот эту острую выступающую ноту и при этом не противоречил основному аромату…
– Голубушка, ехали бы вы домой, – посоветовал инспектор заботливо. Действительно заботливо – теплое золотисто-розовое благоухание ванили окутывало его покрывалом.
Я усмехнулась. Подразумевалось «и не злили мужа».
– Я так и не проверила, есть ли яд в какао, – произнесла я задумчиво. – Надеюсь, вы позволите мне это сделать?
Полиция, разумеется, проведет анализ напитка, вот только наверняка это поручат все тому же доктору Ильину. А что ему стоит солгать, что нашел в какао яд?
– Конечно. – Инспектор пожал плечами. – Только не увлекайтесь, голубушка! В конце концов, вы же не «леденец».
– Это точно, – согласилась я с улыбкой, на мгновение вообразив себя в виде сладкой конфеты. Пожалуй, я была бы кофейной карамелью, сладкой и тягучей, в сердцевине которой спрятала пряная горечь кардамона и черного перца. – Инспектор, пожалуйста, повремените немного с задержанием. Дайте мне всего час-два, прошу вас!
Он смотрел на меня, прищурив внимательные ярко-голубые глаза, словно взвешивал все за и против.
– Хорошо, голубушка, – наконец сдался он. – Только вы уж постарайтесь побыстрее управиться, ладненько? Начальство-то меня по голове не погладит, если узнает, что я пошел у вас на поводу!
Я кивнула, соглашаясь. Посторонний, к тому же женщина, которая мешается под ногами и суется в вопросы, которые ее вообще не касаются, – куда это годится? Лишь моя несомненная полезность до сих пор сдерживала праведный гнев полицейского начальства. Признаюсь, в этом немалая заслуга инспектора Сольбранда, который умел представить дело так, будто без меня изрядное количество дел вообще осталось бы не раскрыто.
– Постараюсь! – пообещала я, поднимаясь. – Надеюсь, у вас не будет из-за меня неприятностей?
– Ну что вы, голубушка! – укоризненно покачал он головой и усмехнулся, отчего у совсем молодых ярких глаз собралась сеточка морщин. – Идите уже, а мы с господином Исмиром пока кое-кого допросим.
Он заговорщицки мне подмигнул, и я, улыбнувшись в ответ, поспешила уйти. Слуги провожали меня заинтересованными взглядами и навязчивым кунжутным ароматом – так пахнут «жареные» факты. Особый интерес вызывали мои распущенные волосы. Надо думать, сплетен обо мне после этого изрядно добавится…
– Петтер, будьте добры, отвезите меня к доктору Торольву, – попросила я, когда он помог мне усесться в автомобиль.
– Как прикажете, – согласился он и принялся будить своего железного зверя. Зверь недовольно поворчал, но, повинуясь рукам хозяина, медленно двинулся с места.
А ведь в последнее время Петтер проводит со мной не меньше времени, чем с Ингольвом! И уж точно не по своей инициативе… Хм, весьма любопытно. Что за этим стоит: уверенность мужа, что за мной нужно внимательно следить, или желание что-то провернуть тайком от собственного ординарца? Впрочем, глупости – что такого может делать Ингольв, чтобы опасаться посторонних глаз?
Я встряхнула головой, пытаясь избавиться от глупых мыслей (интересно, куда при этом деваются мысли – сыплются из ушей?), и тут же, выругавшись про себя, принялась поправлять волосы. Мои рыжие кудри, вырвавшись на свободу, всегда крайне неохотно возвращаются в оковы прически.
Мальчишка, пахнущий кофе и железом, посматривал на меня с любопытством, да так засмотрелся, что едва не въехал в столб. Я вскрикнула, однако водитель успел резко крутануть руль и увернуться от уже распахнутых объятий смерти.
– Петтер! – воскликнула я, схватившись за сердце. – Не знаю, о чем вы так задумались, но очень прошу больше так не делать!
– Как скажете, – согласился он, кажется, нисколько не испуганный. – Да вы не волнуйтесь, я давно этот столб видел.
– Да-а? – протянула я с сомнением. Сладковато-древесный терпкий аромат можжевельника подтверждал безмятежное спокойствие мальчишки. – Почему же сразу не отреагировали?
– Отвлекся, – честно признал он и, улыбнувшись краешком губ, пояснил: – Вспомнил одно прекрасное стихотворение.
– Стихотворение?! – повторила я и расхохоталась от души. – Петтер, вы невозможны!
– Ну, правда ведь! – Он чуть нахмурил темные брови и нажал на клаксон, заставив подпрыгнуть какого-то зазевавшегося на перекрестке пешехода.
– И какие же строки вас настолько увлекли? – опрометчиво поинтересовалась я.
Он бросил на меня короткий взгляд и начал тихо:
– Наполни чашу до краев – я душу потопить готов, и колдовского зелья влей – забыть о женщинах скорей![22] – И, помолчав, закончил уже совсем иным тоном: – Но вам ведь это неинтересно.
От него потянуло острым запахом перца, отчего у меня немедленно зачесался нос. Я украдкой потерла свой главный рабочий орган и уставилась в окно, скрывая смущение. Эти строки любила бабушка, и я прекрасно помнила продолжение.