– Я когда-то тоже писала стихи, – сама не знаю зачем, призналась я, проводя пальцем по запотевшему стеклу. Задумчиво посмотрела на получившуюся руну иса – лед, бездействие, промедление. Один вид этого знака вызывал озноб. – Мой дед в юности был довольно известным эрилем, – объяснила я, перечеркивая ису косой чертой, и почувствовала, как заныло сердце. Наутиз – нужда, потребность – вот что у меня вышло. – Я унаследовала его способности.
И вспомнила, что говорил дед: каждая руна чему-то учит. Урок наутиз – понять, что нужно именно тебе, и либо добиваться желаемого, либо смириться с тем, что имеешь. Горькая пилюля, но по-настоящему целебная. Осталось решить, смириться ли со своей судьбой или очертя голову ринуться в бушующие воды неизвестности…
Должно быть, моя улыбка вышла печальной. Глупо мечтать о чем-то несбыточном, а еще глупее беситься из-за того, чего не можешь изменить. Кажется, последние слова я невольно произнесла вслух: мальчишка прикусил губу, но не сдержался.
– Если не мечтать о чудесах, они никогда не произойдут! – выпалил он, вздернув упрямый подбородок, и лихо остановился у дома доктора Торольва.
– Они и так не произойдут. – Я пожала плечами и делано безразлично отвернулась. – Лучше не ждать и не надеяться. Обманываться бывает невыразимо больно…
А на губах – соленая горечь эвкалипта. Или слез?
Петтер несмело коснулся моего плеча, разорвав цепь полынно-горьких воспоминаний. Прозрачный голубовато-фиолетовый аромат ладана – веры – словно подсвечивал его лицо.
Я на мгновение опустила веки, пряча сожаление. Как мне временами недоставало той юной убежденности! Жизненный опыт стер эту наивную веру, как горничная стирает пыль. Взмах, другой, и осколки надежд бесполезными пылинками разлетаются вокруг…
Хватит уже тосковать о несбывшемся.
– Разве можно жить, не надеясь ни на что? – Голос Петтера был тих.
– Можно! И прошу вас, Петтер, – мой голос звучал холодно и звонко, будто сталь на морозе, – не нужно душеспасительных бесед!
В его темных глазах, как в океане, забурлили волны чувств: гнев, обида, разочарование.
– Как прикажете, госпожа Мирра! – Ломкий юношеский басок, поначалу делано-безразличный, на моем имени дал петуха.
Петтер выскочил из авто и распахнул дверцу с моей стороны. Он старательно отводил взгляд. И запах – обжигающая горечь розмарина, напоминающая звон рвущихся гитарных струн.
Пожалуй, я пересолила. Примирительно улыбнулась, глядя на прямого, как меч, юношу в чуть великоватой для него шинели. Интендант заменил обмундирование Петтера, но оно все равно было далеко от идеала.
– Не обижайтесь, Петтер, но так будет лучше. – И мягко попросила: – Подождите меня здесь, думаю, я быстро управлюсь.
– Слушаюсь! – сухо отозвался Петтер.
Я поморщилась – сущий мальчишка! – и направилась к дому.
У доктора Торольва меня встретили в буквальном смысле с распростертыми объятиями.
– Госпожа Мирра, как же я рад вас видеть! Да-да, рад, очень рад! – воскликнул доктор, разводя руки, словно надумал обнять меня по-родственному. И пахло от него соответственно: брызжущим радостью апельсином и щекотной горечью корицы. Как будто нить янтаря всех оттенков, от ярко-оранжевого до почти каштанового.
– Я тоже очень рада! – заверила я искренне. – Простите, доктор, я пришла по делу, и у меня совсем мало времени.
– Да я уж не сомневался, что не просто так вы старика навестить решили, да-да, не сомневался! – ворчливо заметил он, качая яйцеобразной лысой головой. – Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! И рассказывайте, что у вас стряслось.
– Благодарю! – Я поставила на стол перед доктором Торольвом склянку с остатками какао. Он поднял на меня вопросительный взгляд, и я пояснила: – Мне нужно выяснить, имеется ли в этом напитке атропин.
– Атропин?! – удивился он. Осторожно открыл пробку и со всеми подобающими предосторожностями понюхал жидкость. До меня доносился насыщенный аромат специй: корица, мускатный орех, гвоздика… – Хм, какао? Да-да, какао! Но откуда в нем взяться атропину?
– Именно это меня интересует, – несколько покривила душой я. – Но для начала нужно подтвердить официально, есть ли он там вообще.
– А, вот оно что, вот оно что! – покивал доктор. Потом, внимательно прищурившись, посмотрел на меня и поинтересовался хитро: – А доктор Ильин что же, не мог проверить? Зачем вы пришли к старику, да-да, к старику?
– Доктор Ильин… – произнесла я, чувствуя, как само это имя горчит на языке, словно ивовая кора. Подумала и призналась честно: – Видите ли, он меня не одобряет. К тому же доктора Ильина я совсем не знаю, а в вашем профессионализме уверена. Простите, если потревожила!
Доктор расцвел:
– Ну что вы, что вы! Я всегда рад. Да-да, всегда рад! Подождите немножко, буквально полчасика, да-да, всего полчасика. А я пока все выясню!
И, суетливо собрав баночку, очки и еще какие-то мелочи, он буквально бросился в соседнюю комнату (где, как мне было известно, находилась лаборатория).
Расторопный слуга принес журналы, полный кофейник и хрустящее миндальное печенье. Аппетита у меня не было, как и желания рассматривать модные платья. Я прикрыла глаза и старалась думать о чем-нибудь приятном – о штормовом море, о старой беседке, увитой виноградом, о сыне… Однако мысли упрямо сворачивали к недавнему разговору с Петтером. Я запоздало подбирала аргументы и хлесткие фразы, стараясь избавиться от смутного ощущения неправильности.
– Вот и я, да-да, вот и я! – вывел меня из раздумий голос почтенного доктора. – А вы, вижу, задремали?
– Простите, немного устала, – повинилась я, с трудом поднимая веки, под которые словно сыпанули горсть песка. Лицо доктора казалось озадаченным. – Внимательно вас слушаю!..
Из дома я вышла в полной растерянности. С одной стороны, догадки мои подтвердились, а с другой… Решительно непонятно, что же в таком случае произошло!
Мальчишка ждал меня, настежь распахнув окна в машине, как будто ему не хватало воздуха.
– Петтер, будьте добры, отвезите меня снова в дом госпожи Бергрид, – попросила я вежливо, усевшись в авто.
– Как прикажете, – подчеркнуто холодно ответствовал он, трогаясь с места.
С минуту я сидела неподвижно, внимая исходящей от него вяжущей горечи дубовой коры, а потом сорвалась:
– Петтер, прекратите вести себя как… как манекен! В конце концов, чего вы от меня хотите?!
– Что вы, госпожа, – голос мальчишки, преисполненный почтительности, бил по нервам, как фальшивый аккорд, – я всего лишь ординарец вашего мужа, как я могу чего-то от вас хотеть?
– Хорошо, – со вздохом произнесла я, – признаю, что была неправа и безосновательно вам нагрубила. Надеюсь, вы довольны?
Он лишь дернул плечом, неотрывно глядя на дорогу. Отчаянно захотелось его стукнуть или хотя бы вслух выругаться. Но к моему лицу давно приросла маска спокойствия.
Пожалуй, уговаривать мальчишку бесполезно – он всерьез обиделся и твердо решил вести себя как образцовый слуга. Лучше сменить тактику.
– Не понимаю, – произнесла я негромко, словно просто размышляя вслух. – Доктор Торольв заверил, что в какао нет никаких следов глазных капель! Следовательно, доктор Ильин неправ в своем авторитетном диагнозе. – Каюсь, последние слова я проговорила с нескрываемым удовольствием. – Но тогда неясно, чем отравилась госпожа Бергрид?! И кто ее отравил?
Петтер взглянул на меня искоса, открыл рот… и, закрыв, упрямо сжал губы. Вот вредный мальчишка!
– Разумеется, первым делом в голову приходит муж, – продолжила я задумчиво, будто не замечая напряженного молчания. – Он значительно моложе жены, очень красив и беден.
– Ну и что? – не выдержал Петтер. – Это же не значит, что он женился по расчету!
– А как иначе? – приподняла брови я. – Молодой привлекательный мужчина, влюбленный в богатую старуху… Никогда не поверю!
Мальчишка неожиданно нажал на тормоз, и меня швырнуло вперед. Вскрикнув, в инстинктивно выставила вперед руки (и пребольно ими ударилась!). Поначалу я решила, что Петтеру пришлось резко затормозить, потому что кто-то выскочил на дорогу. Однако никаких препятствий не обнаружилось.
– Вы с ума сошли?! – воскликнула я, убедившись, что каким-то чудом жива и невредима. – Если хотите покончить с собой, то выберите какой-нибудь другой способ!
Петтер словно не слышал: замер на водительском сиденье, стиснув зубы и подавшись вперед. Отчего-то мне стало жутко, захотелось тихонько выбраться из авто и бежать куда глаза глядят. «Ты сама его дразнила, сознательно и намеренно!» – напомнила я себе, но ощущение опасности не ослабевало.
– Почему вы… такая?! – взорвался он, поворачиваясь ко мне. На скулах его горели пятна лихорадочного румянца, и у меня перехватило дыхание от исходящей от него смеси жалящей крапивной боли и густой черной смолы отчаяния. – Как будто этот Колльв не мог просто влюбиться! Ну и что, что она старше? Ну и что, что выше по положению? Как мужчина может доказать свою любовь, если он беден? Вы просто расчетливы и циничны, поэтому ничего не хотите замечать!
Он несколько подпортил впечатление от обличительной речи, в конце простуженно шмыгнув носом. А я сидела, оцепенев, и не могла понять, отчего мне так больно.
– Вы совершенно правы, – признала я тихо, сама удивившись тому, как бесцветно звучал мой голос. – Я цинична. Я не верю в любовь, а уж тем более в любовь юноши к богатой женщине много старше. Допускаю, что он не покушался на жизнь жены, но от романтической чуши меня увольте!
Я обнаружила, что почти кричу, и прикусила губу, пытаясь успокоиться. Определенно, этот мальчишка обладал даром легко находить в моей броне уязвимые места. Извиняться он не собирался – смотрел исподлобья, нахохлившись в своей шинели, словно воробей. К его вспотевшему лбу прилипла челка, а салон буквально затопила сухая горечь полыни.
– Петтер, давайте на этом остановимся, – вздохнув, предложила я. Бабушка учила меня, что женщина должна уметь уступать. – Мы оба наговорили лишнего. Будем считать, что этого разговора не было, хорошо?