Он нехотя кивнул и отвернулся, а я вдруг обнаружила, что у меня сильно дрожат руки. Определенно, нужно подлечить нервы! «Нет, просто нельзя больше жить так!» – шепнул разум, но я постаралась выбросить эту мысль из головы…
Как часто бывает в Ингойе, погода резко изменилась: снег на глазах накрывал город хрустящей, словно от крахмала, белой простыней. На стекла авто налипали пушистые хлопья, а небо почти легло на землю, придавив ее рыхлым брюхом. Как часто бывает при перемене погоды, боль тисками сдавила мою голову.
Я энергично помассировала виски, но улучшения не добилась. Бросила взгляд на насупленного мальчишку, который предупредительно распахнул мне дверцу, и, тихонько вздохнув, направилась к дому госпожи Бергрид.
Горничная, открывшая мне дверь, благоухала сочными мандаринами и свежей хвоей.
– Хозяйка пришла в себя! – с ходу прощебетала девица, сияя, как ярчайшая электрическая лампочка. Подумала и добавила, понизив голос: – А хозяина к ней не пускают! «Леденцы» его в комнате заперли, под домашним арестом, вот!
В голосе горничной звенело злорадство. Надо думать, господина Колльва в этом доме многие не любили.
– Отведите меня к инспектору Сольбранду, – прервала я ее разглагольствования.
– Слушаюсь. – Она сделала книксен, опустив глаза. Только острый запах лимонной травы выдавал недовольство.
Я шла за ней по устланным коврами коридорам и думала о том, как же неуютно в этой душной тяжеловесной роскоши. Дом, внешне красивый и удобный, со всех сторон давил на меня, словно пытался сжать душу невидимым корсетом. Долг, приличия, благопристойность – будто гвозди в крышку гроба… Я встряхнула головой (бабушка часто ругала меня за эту привычку, повторяя, что трясти гривой пристало только лошадям) и сама удивилась таким мыслям. Что это на меня нашло?
Одна из дверей впереди распахнулась, и показалась молодая женщина в строгом платье, ведущая за руку упирающуюся девочку лет семи-восьми. Ребенок не кричал и не плакал, а повисал всем телом на руке гувернантки (а это, несомненно, была она). Меня и горничную они пока не замечали. От них, словно цунами, накатывала волна запахов – удивительно сильных, резких, от которых кружилась голова и сдавливало грудь.
Я невольно приостановилась, увлеченная разыгравшейся сценой. Провожатая моя оглянулась, нахмурила выщипанные бровки, но тоже замерла в шаге впереди.
– Не упрямься, Хельга, – усталым негромким голосом уговаривала женщина. – Ты ведь знаешь, мама тебя накажет, если будешь капризничать!
– Не накажет! – буркнула девочка, упираясь, как своевольный ослик. – Она болеет и, может, вообще умрет!
– Хельга! – ахнула гувернантка, отпуская руку подопечной и резко к ней поворачиваясь. Судя по кислому запаху щавеля, у нее чесались руки как следует отшлепать вредного ребенка. – Как ты можешь так говорить?!
– Хочу и говорю! – исподлобья глядя на женщину, упрямо сказала девочка. На госпожу Бергрид она нисколько не походила, напоминая скорее дорогую фарфоровую куклу с голубыми глазами и светло-золотыми косами. – Тебе-то что? Моя мама!
– Отродье Локи! – прошипела рядом со мной горничная, и голос ее будто разрушил окружающую нас сферу невидимости.
Гувернантка испуганно вскрикнула, а девочка упрямо выставила вперед подбородок и насупилась еще сильнее. Хм, по крайней мере, характером она пошла в маму! Но прислуга ее определенно недолюбливала. Любопытно, почему?
– Не бойтесь, – попросила я мягко, стараясь говорить так, как успокаивают испуганных животных. И осторожно приблизилась, не забывая улыбаться. – Я всего лишь хочу познакомиться.
– А я не хочу! – заявила Хельга, беря за руку гувернантку. И велела, видимо, пытаясь подражать матери: – Эрна, пойдем! Пойдем же!
Гувернантка не трогалась с места, отчего-то завороженно глядя на меня. Мне вдруг показалось, что я слышу, как отчаянно колотится ее сердце, а густой запах сливок и мягкий бальзамово-пудровый аромат ванили мгновенно открыли мне ее секрет. Мне стало противно. Я предпочла бы ошибиться, чем лишний раз убеждаться в низости человеческой натуры.
– Эрна, позвольте задержать вас на несколько минут, – уже без улыбки произнесла я, остановившись в нескольких шагах от гувернантки. – Мне нужно с вами поговорить. Наедине.
Я попыталась принюхаться, но в коридоре царила такая разноголосица запахов, что подробностей было не разобрать. Злорадно-неприязненный аромат нима, напоминающий смесь подгнившего лука и чеснока, – от горничной, слабый запах арники и календулы (готовность драться) вперемешку с зефиром – от маленькой Хельги и обреченное благоухание раздавленного цветка ириса – от Эрны.
– Как прикажете, госпожа, – прошелестела гувернантка, опустив глаза. – Хельга, иди в классную комнату, я скоро буду.
– Одна? – фыркнуло упрямое дитя. – Не пойду!
– Думаю, девушка охотно тебя проводит, – кивнула я на горничную, от которой тут же повеяло едким ароматом чистотела. Надо думать, моя просьба пришлась ей не по душе. Однако ослушаться она не посмела, взяла ревущего ребенка за руку и поволокла прочь.
– Хозяйка меня за это накажет, – равнодушно сообщила Эрна.
– Вряд ли, – не согласилась я и предложила: – Давайте зайдем в комнату, не стоит разговаривать в коридоре.
Она только кивнула и распахнула дверь. Войдя, я огляделась: обычная детская, полная игрушек, с картинками из сказок на стенах и уменьшенной мебелью под стать хозяйке. Гувернантка замерла у входа, словно трепетная лань, готовая броситься прочь при малейшем признаке опасности. Когда я сделала шаг к ней, Эрна всем телом подалась назад, будто пытаясь слиться с дверью. А я дегустировала исходящий от нее запах, как другие смакуют вино. Букет аромата состоит из десятков нюансов, только мало кто может их различить…
Выходит, я все же ошиблась – по крайней мере, в одном.
– Кто отец вашего ребенка? – спросила я напрямик. – Это ведь не господин Колльв, верно?
Она воззрилась на меня с таким ужасом, что воздух в комнате, казалось, мгновенно напитался едким запахом щелочи.
– Откуда… – Она сглотнула и повторила, запинаясь: – Откуда?
– Откуда я знаю? – уточнила я любезно. Эрна слабо кивнула, не отводя от меня темных, чуть раскосых глаз. – Видите ли, близкие люди – я подразумеваю близость физическую – обязательно пропитываются запахами друг друга. При должном внимании любовников распознать несложно, а уж если женщина носит ребенка, то запах его отца въедается в ее плоть и кровь…
Я нисколько не кривила душой: впуская в себя мужчину, женщина принимает в себя его частичку. Только аромат этот постепенно слабеет и в конце концов рассеивается.
Кстати, запахи людей могут сочетаться или, напротив, конфликтовать. Полагаю, многим доводилось сталкиваться с тем, что запах чьих-то сигарет или одеколона буквально отталкивает, хотя другим он вовсе не кажется неприятным! Как и с эфирными маслами, запахи тел бывают несовместимы. Зато по-настоящему любящие люди синергичны даже в ароматах, прекрасно дополняя друг друга. Жаль только, что со временем это тоже может меняться.
– Вы правы, – прошептала Эрна. – Это не господин Колльв – конечно, не он!
– Тогда кто? – настойчиво спросила я, беря ее за руку. Кисть ее оказалась холодной, влажной и крошечной, словно лягушачья лапка. Во мне поднималась жалость. – Можете не называть его имени, но жениться на вас, если я правильно понимаю, он не намерен?
– Нет! – Она подняла голову и заговорила быстро и горячо, выплескивая давно наболевшее: – Я – гувернантка! Не прислуга, не барышня. Ни то ни се. Разве благородный мужчина заинтересуется бесприданницей, тем более бывшей в услужении? А опуститься до какого-нибудь конюха не могу я…
Несладкая судьба – ни дома, ни семьи, ни детей.
От Эрны пахло имбирем – сладковато-острым – решимостью и вызовом.
– И вы… – осторожно подбодрила я.
– Да! – Она гордо вздернула подбородок. – Я раз в жизни поддалась чувствам, и вот! А Кетиль…
На его имени Эрна будто споткнулась: из глаз наконец хлынули давно сдерживаемые слезы, лицо некрасиво сморщилось, и она закрыла его руками. От запаха это не спасало: тяжелое, тошнотворное отчаяние волнами исходило от нее, как амбре гниющих отходов на помойке.
– Госпожа Бергрид уволит вас. – Это был не вопрос.
– Да! – Эрна отняла ладони от разом будто поблекшего и постаревшего лица. – Это справедливо. Разве она может позволить безнравственной женщине воспитывать ее ребенка?!
Что ей можно ответить? Общество снисходительно к грешкам мужчин, полностью возлагая вину на оступившуюся женщину. Она должна блюсти целомудрие, как цветок, который все вокруг пытаются сорвать… И горе той, которая себя не уберегла!
– Вы не хотите… – Я запнулась, не в силах договорить ужасные слова. Убить собственного ребенка. Что может быть страшнее? Но иногда просто нет другого выхода. Я откашлялась и закончила, старательно не глядя на нее и молясь, чтобы она отказалась: – У меня найдутся травы, которые могут помочь…
Шорох, вскрик и резкий, протестующий аромат лимонной мяты.
Я вскинула глаза, пристально наблюдая за Эрной.
– Нет! Нет, никогда! – В смятении она прижала одну руку к животу, а вторую к губам. – Я не могу, ни за что! Лучше… – Она зажмурилась и выдохнула: – Лучше с моста головой вниз!
М-да.
– Не смейте так говорить! – резко произнесла я. – Вы только что говорили, что не сможете избавиться от ребенка. И тут же заявляете, что убьете себя и его!
– Иначе мы оба умрем от голода, – тихо сказала она. – Или замерзнем на улице.
Что я могла ей возразить? Наш мир жесток к женщинам, не имеющим мужа, зато имеющим ребенка. Конечно, она могла после родов оставить малыша у порога детского дома, но мало какая мать на это пойдет. Саму Эрну это все равно не спасет – ее вышвырнут из дому без рекомендаций, а кто после этого примет ее на работу?
– Я что-нибудь придумаю, – пообещала я, понимая, что вряд ли смогу сдержать это обещание. Увы, не в моих силах переделать этот мир.