Безмятежного спокойствия Исмира это не поколебало.
– Несомненно, – согласился он, осторожно погладив гадину по голове. – Ужи тоже кусаются, у них даже имеются ядовитые железы, которые просто не связаны с клыками. Должен заметить, что случайностью укус не был – видите красные символы на ткани? Они заставили змею напасть вопреки ее собственному желанию. Полагаю, вас пытались напугать.
– Напугать, – эхом повторила я, чувствуя, как начинает болеть голова.
Опустилась на кушетку, потерла виски пальцами (руки покраснели от корицы, но в тот момент это было меньшее из зол). Исмир был совершенно прав. В Ингойе нет змей. Здесь слишком суровый климат, да и ледяные драконы с хель – не очень приветливые соседи для холоднокровных существ.
Исмир с преувеличенным интересом изучал обстановку «Уртехюса», а я все пыталась сообразить, кто мог так жестоко пошутить.
– Ненавижу змей! – с чувством произнесла я. – Вы ее убили?
Глаза дракона мгновенно стали похожи на колкий лед.
– Нет! – И, отвернувшись, бросил через плечо: – Только люди уничтожают всех, кто им не по вкусу!
Перед глазами встал тот необычный сон. Исмир прав: люди привыкли уничтожать все, что мешает или кажется бесполезным… Но будет ли мир от этого лучше?!
– Простите меня, – попросила я, коснувшись руки Исмира, и чуть не вскрикнула, настолько холодной она была. – Вы правы, мы жестоки. Наверное, это из-за страха, мы ведь самые слабые.
– Дети, – прикрыв веки, горько прошептал он. – Всего лишь глупые дети, готовые поджечь дом, чтобы поплясать у огня.
Не найдя слов для извинений и оправданий, я ободряюще сжала его ледяную ладонь обеими руками. Дракон пристыдил меня совершенно справедливо – и одновременно я не могла преодолеть гадливость и желание раздавить опасную тварь.
Пришлось лихорадочно искать какую-нибудь нейтральную тему для разговора.
И вдруг я сообразила:
– Постойте, а что вы здесь делаете в такой час?!
– Вы только теперь спохватились? – не открывая глаз, усмехнулся Исмир.
Его губы походили на вмерзшую в лед розу, а лицо казалось изваянным из снежной глыбы, как бы смешно и мелодраматично это ни звучало. Зато ладонь стремительно теплела, будто отогреваясь в моих руках.
Поймав себя на отчаянном желании прильнуть к его губам, чтобы согреть и их, я прикусила изнутри щеку, пытаясь угомонить разбушевавшееся тело. Исмир слишком часто со мной играл!
Заставила себя отпустить его руку… и тут он открыл глаза. Ледяное пламя – это дико, однако именно им был полон его взгляд. Сквозь снежную корку губ будто протаяла улыбка, а в нежнейшее благоухание сандала капнули густого медового яда жасмина и приправили острым черным перцем. Так пахнет соблазн…
И оказалось, что даже лед умеет таять.
Я словно прыгнула в море со скалы, погрузившись с головой в вышибающие дух ощущения. Соленая горечь слез (это я плачу?!), обжигающий холод и острая нехватка воздуха.
«А губы у него теплые…» – это была последняя связная мысль…
Стук в дверь показался мне выстрелом в спину.
С трудом вынырнув из омута безумия, я задохнулась, сообразив, что дверь не заперта. А значит, гость всего лишь хотел обозначить свое присутствие. Надо думать, успев многое увидеть.
Вероятно, вид мой был растерянным и виноватым. И красноречивым. По крайней мере, от Петтера, стоящего в дверном проеме, несло душным гневом, горчичной ревностью и кислым разочарованием. Разочарование похоже на прокисшие маринованные огурцы – на вид такие пикантные и хрустящие, но вялые и пересоленные.
Хотелось извиниться, хотя за что? Наверное, за развенчанный идеал. Пусть муж много раз изменял мне, даже не слишком это скрывая, пусть в доме ко мне относились хуже, чем к приблудному псу, – я должна держать лицо. Улыбаться, терпеть, усмирять львов добротой и кротостью…
Но боги мои, милосердные мои боги, как же я устала! Хотелось расслабиться, хоть ненадолго, почувствовать себя хрупкой и обожаемой.
Я поневоле усмехнулась. Жизненный опыт (или цинизм?) безжалостно подсказывал, что это всего лишь самообман.
От моей улыбки Петтер дернулся, как от пощечины.
– Госпожа, – будто переломившись в поклоне, начал он, старательно глядя мимо меня. – Мне нужно кое о чем вам рассказать.
– Я вас слушаю. – Я попыталась шагнуть в сторону от Исмира, однако он легко меня удержал. Пахло от него мандариновым весельем и кисловато-лимонным любопытством.
– Наедине! – словно выплюнул Петтер.
– Как угодно, – пожал плечами Исмир. Наклонился ко мне и сказал на ухо, едва-едва касаясь губами моей кожи: – Будьте осторожнее с корицей, ее действие на ледяных драконов… весьма специфично.
И, сверкнув напоследок улыбкой, вышел, оставив меня переваривать свое возмутительное заявление.
– Петтер, – не поднимая глаз, начала я, лишь теперь осознав, в каком положении очутилась, – могу я попросить вас сохранить увиденное в секрете?
– Попросить… – протянул мальчишка с насмешкой и горечью, от которой у меня запершило в горле. – Да, попросить – можете. Только скажите, почему он?!
И вот это детское «Почему брату купили лошадку, а мне нет?!» меня добило.
Закрыв лицо руками, я принялась смеяться…
Успокоившись, я взглянула на замершего у входа Петтера. Надо сказать, выражение лица у него было презанятное, а запах и того интереснее: так пахнет осока. Травянистый болотно-зеленый аромат – обида и замкнутость.
– Петтер, – вздохнув, уже серьезно начала я, глядя ему в глаза. – Все совсем не так, как вы подумали…
Еще раз вздохнула, когда он недоверчиво хмыкнул (звучало это и правда нелепо и беспомощно).
– Совсем не так! – упрямо повторила я. Выпрямила спину и, подняв подбородок, отчеканила: – Для ледяных драконов корица является афродизиаком. Меня укусила змея, – я кивком указала за забытую (или оставленную в качестве сувенира?) гадину на столике. – Исмир помог мне с ней справиться. А я, не зная об особенностях действия на него корицы, применила ее как антидот. Результат вы видели.
Признавать, что причиной произошедшего являлся афродизиак, было унизительно, потому что…
Петтер услужливо озвучил почему:
– А на вас тоже это подействовало? И что он вообще здесь делал?
Пришлось проглотить резкое: «Это не ваше дело!»
После всего, что я ему вчера наговорила, да еще при нынешних обстоятельствах это было бы не лучшим решением.
– У меня тоже случаются минуты слабости. Надеюсь, такой ответ вас удовлетворит?
Надо думать, у мальчишки тут же возник соблазн проверить, как я отнесусь уже к его поцелую. Петтер опустил глаза, мучительно покраснел и сжал кулаки. И аромат: кислая клюква смущения, виноградная сладость предвкушения, томительно-тягучая амбра желания.
Напомнить ему об Уннер? Впрочем, вряд ли это подействует.
– Так я могу рассчитывать, что этот инцидент не станет известен Ингольву? – повторила я, пока мальчишка не наделал глупостей.
– Да, – хрипло ответил он. Откашлялся и добавил уже увереннее: – Я ничего не скажу полковнику, если он прямо меня не спросит.
Я подняла брови (весьма странная оговорка!), и он поспешил уточнить:
– Я не могу соврать. Промолчать или ответить уклончиво, но не соврать.
– Почему? – только и спросила я.
Он передернул плечами, распространяя запах намокшей древесины и хвои, и встревоженно взглянул на часы:
– Надо спешить! Я поймаю извозчика через пять минут, а вы пока оденьтесь.
– Но куда спешить?! – Не выдержав, я повысила голос. События понеслись вскачь, и я оказалась к этому решительно не готова.
Петтер уже с порога обернулся:
– Мы должны успеть к Халле к десяти.
И только хлопнула дверь…
Я стояла посреди «Уртехюса», бездумно разглядывая знакомую обстановку, и размышляла. Могло ли все это оказаться какой-то хитрой ловушкой, чтобы всерьез меня скомпрометировать и дать Ингольву карты в руки? Похоже, он всерьез увлекся хорошенькой медсестрой, даже перестал навещать меня по ночам.
Покачав головой, я потянулась за пальто.
Петтер стал для меня отдушиной, словно форточка, открытая в прокуренной комнате. Поверить, что он меня предаст… невозможно.
Спустя десять минут мы уже сидели в бешено мчащемся экипаже. Расспросить Петтера не удалось: он сел рядом с извозчиком, о чем-то негромко с ним переговариваясь.
Мне оставалось только смотреть на мелькающие за окошком городские улицы и недоумевать. Куда мы едем? Зачем? К чему такая гонка? Почему не на машине?..
На последний вопрос я получила ответ, когда мы прибыли на место: наш автомобиль, покрытый грязью, был припаркован неподалеку. Надо думать, на нем приехал Ингольв.
Петтер помог мне выйти (какие у него горячие руки!) и заботливо придержал, когда я оступилась и едва не упала в лужу. Я посмотрела на него, ожидая пояснений, не дождалась и растерянно огляделась. Мы очутились за городом, на перекрестке трех дорог, в центре которого торчала скала Халле, словно воздетый вверх палец. Вокруг простиралась унылая, поросшая мхом равнина, и только в отдалении приглушенно рокотало море.
Картину несколько оживляли четыре разномастных автомобиля, три конных экипажа и столпившиеся у самой скалы люди.
Первым делом в глаза мне бросилась лысоватая макушка Ингольва, который, несмотря на моросящий дождь, был без шляпы. Рядом с Ингольвом, взяв его под руку, стояла милая дама, чьи тщательно завитые светлые волосы украшала кокетливая голубая шляпка.
Я стиснула зубы: что бы ни стряслось, Ингрид приложила к этому руку. Видеть ее и Ингольва вместе оказалось неожиданно больно.
– Пойдемте! – заставил меня очнуться настойчивый голос Петтера.
– Да, конечно! – спохватилась я и, не заботясь о том, что на юбку при каждом шаге брызгала грязь, устремилась к мужу.
Он увлеченно спорил с каким-то благообразным стариком, который бережно держал металлический ларец. Ингольв не замечал моего появления, пока Ингрид не дернула его за рукав.
– Доброе утро, дорогой, – непринужденно улыбнулась я, останавливаясь напротив них.