Я выпускаю рубашку Натаниэля и возвращаюсь на место.
– Отвезите нас ко мне домой, пожалуйста.
Из фургона мы с Натаниэлем выходим почти в два часа. На моей улице тишина. Ближайшие соседи живут вниз по холму, нас отделяет целый поворот дороги. Я ввожу код, открывая ворота, и на территории вокруг дома автоматически загорается свет.
– Это твой дом? – присвистывает Натаниэль, пересекая двор вслед за мной. – Я будто попал в сюжет «Паразитов»[62].
Я сердито кошусь на него.
– Ну только убийств поменьше, – исправляется он.
Что ж, полагаю, отчасти я понимаю, что он имеет в виду. Мама наняла знаменитого сеульского архитектора, чтобы он разработал проект дома: пять спален, закрытый бассейн и тренажерный зал. В средней школе я иногда приглашала домой одноклассников, и они неизменно говорили, как завидуют мне, ведь я жила в таком просторном доме в Сеуле.
Натаниэль следует за мной по освещенной дорожке до самой входной двери.
В коридоре безупречная чистота благодаря дотошному подходу аджуммы к уборке. Я достаю из обувницы пару домашних тапочек и кладу на пол перед Натаниэлем.
– Хочешь есть? – спрашиваю я. Пусть на дворе и ночь, мне не по себе сразу вести его наверх, где находятся спальни.
– Что ж, теперь мне отчаянно хочется «Чапагури», – ухмыляется он, намекая на лапшу быстрого приготовления, которая прославилась как раз благодаря «Паразитам».
Я закатываю глаза в ответ.
– Кухня в той стороне.
Я веду его по коридору, мимо обеденной зоны – в кухню. «Чапагури» появилась благодаря сочетанию двух брендов лапши быстрого приготовления – «Чапагетти» и «Неогури». Я открываю ящик кладовой с продуктами, где аккуратными рядами выстроились пакетики с лапшой разных брендов, и хватаю те, которые мне нужны.
Как только вода закипает, я высыпаю в кастрюлю содержимое обоих пакетиков – и лапшу, и сухие овощи. Пока смесь готовится, я оглядываюсь на Натаниэля. Он примостился на барном стуле у стойки. Когда наши взгляды встречаются, я тут же отворачиваюсь и начинаю разделять лапшу палочками, чтобы она равномерно проварилась.
– Я могу чем-то помочь? – спрашивает он.
Я вспоминаю, как он помогал дома сестрам в то утро. Не сомневаюсь, он прекрасно умеет готовить. Вот и сейчас он встает, огибает стойку и подходит ко мне.
– Я даже не знаю, где что лежит… – Я морщусь от собственных слов. Кухня – вотчина аджуммы. Я пару раз предлагала помочь – с готовкой или с уборкой после еды, но она всякий раз меня выгоняла. Теперь же я гадаю, не стоило ли настоять.
– Ничего, – безмятежно откликается Натаниэль, открывая и выдвигая ящики. – Я разберусь.
– Понадобится? – спрашивает он, выуживая из нижнего ящика дуршлаг.
– Да. Думаю, лапша готова.
Он ставит дуршлаг в раковину, а я двумя руками снимаю кастрюлю с огня и, слегка наклонив, сливаю лапшу, удостоверившись, впрочем, что не слила весь бульон. Затем, переложив лапшу обратно в кастрюлю, добавляю приправы из пакетиков и тщательно перемешиваю.
– В холодильнике есть гарниры, – говорю я Натаниэлю.
Он достает их, пока я разливаю «Чапагури» по мискам. К тому моменту, как я справляюсь с этим делом, он уже садится за стол.
– Спасибо за еду, – благодарит он, взявшись за палочки.
– Не совсем как в фильме, – замечаю я, наблюдая, как он набивает рот.
Натаниэль только качает головой – говорить он, понятное дело, не в состоянии, и тянется за ломтиком капусты кимчи[63], намереваясь получить от еды максимум удовольствия.
– Идеально, – объявляет он, прожевав и проглотив.
Меня переполняет тепло. Глупо, наверное, чувствовать себя такой счастливой. Это же просто лапша быстрого приготовления. Но он ест от души, кусок за куском. Он склоняется над миской, чтобы удобнее было наворачивать лапшу.
Я сама берусь за еду, и у меня вырывается тихий стон удовольствия. Натаниэль поглядывает на меня, и в глазах у него смешинки. Идеальное сочетание насыщенной остроты черного соуса для лапши и пряных морепродуктов «Неогури». Не знаю, в чем причина – в том, что на дворе глубокая ночь, или в том, что я в принципе голодна, но еда изумительна.
Натаниэль наконец начинает есть помедленнее – в нормальном человеческом темпе.
– Так ты расскажешь, что собиралась сделать сегодня?
Я напрягаюсь.
– В смысле?
– В школе, когда Ву Хеми подкараулила нас на лестнице. Ты позволила ей победить.
– С чего ты взял? Она просто застала меня врасплох. Ты-то тоже не особо сопротивлялся Джеву.
– Меня отвлекло то, что ты намеренно проиграла.
– Было так очевидно? – Я закусываю губу. Если люди решат, что я пыталась помочь Хеми, план не сработает.
Не было, – успокаивает меня Натаниэль, гораздо мягче, чем минуту назад. – Что ты задумала, Сори?
Вчера я обо всем рассказала Суну, даже о финансовых проблемах компании, но с Натаниэлем все иначе. Во-первых, я не хочу его ничем обременять, особенно сейчас, когда у них заслуженный хиатус, ведь весь прошлый год они усердно работали. Во-вторых, при всем своем бунтарстве Натаниэль обладает обостренным чувством справедливости – это одно из качеств, которые меня в нем восхищают. Он не боится выступить против того, что считает неправильным и несправедливым. Однако как раз поэтому я не могу рассказать ему, что мама устраивает Хеми дебют только ради финансовой поддержки ее отца. Я не хочу, чтобы он плохо о ней подумал.
Кроме того, должна признать, отчасти я гадаю, не подумает ли он плохо обо мне, узнав, что я помогаю ей. Я знаю, что Сун и глазом не моргнет – людям вроде нас, тем, чьи родители принадлежат к высшим слоям корейского общества, привычно ходить по самому краю морали и этики.
Однако кое-что я могу сказать честно.
– Знаешь компанию «Дрим Мьюзик», которую недавно купила «Джоа»? На момент поглощения они собирались устроить дебют для герл-группы. Хеми присоединится к этой группе – она называется АСАП – в качестве младшей участницы, но официально ее к этому не готовили. У нее меньше двух недель, чтобы освоить хореографию, записать свою часть презентационного трека и отрепетировать свою партию для дебютного показа группы.
На днях, кстати, как раз перед скандалом, я сказала маме, что больше не хочу дебютировать в качестве айдола. Мы заключили сделку: я помогаю Хеми вовремя подготовиться к презентации, а мама позволит мне самой решить, чем я хочу заниматься. Я могу просто уйти, никаких обязательств, – Сун напомнил мне о контракте, так что надо будет попросить секретаря Парк аннулировать его, но вряд ли это станет проблемой. Мы с мамой никогда не нарушали данное друг другу слово. – Лучше меня Хеми никто не поможет, на сегодняшний день я в некотором смысле профессиональный трейни.
Всю мою речь Натаниэль выслушал с одним и тем же выражением лица, только слегка нахмурился, когда я сказала, что передумала становиться айдолом. Я гадаю, не попытается ли он меня переубедить. До моей встречи с Ги Тэком и Анджелой именно он больше всех поддерживал меня в стремлении воплотить мечту.
– Так, значит, Хеми практически вынуждена присоединиться к этой группе АСАП.
От меня не укрывается игра слов, и я закатываю глаза[64].
– Логично, – продолжает он. – И я понимаю, почему ты ей помогаешь. Дело ведь не только в сделке с матерью, но в том, что тебе нравится помогать людям.
Лицо у меня полыхает от его слов. Он говорит так искренне, как будто ему совсем несложно.
– Ты не считаешь, что я совершаю ошибку?
Он отвечает не сразу, за что я ему благодарна – стало быть, он всерьез обдумывает мой вопрос.
– Ты никогда не совершаешь поспешных шагов, – размеренно произносит он. – И это, кстати, комплимент, – я гадаю, вспоминает ли он Нью-Йорк, тот вечер, когда он сказал, что я не импульсивна. – Ты все продумываешь, рассматриваешь с разных сторон. Ты по-настоящему заботишься о себе. О своих чувствах. О своей психике. Именно поэтому ты такой надежный человек, именно поэтому ты идеальный наставник для Хеми.
Теперь у меня полыхает не только лицо, но и все тело.
Поговорив с Натаниэлем, я понимаю, что обсудила этот вопрос со всем, кто мне важен, со всеми, чье мнение для меня важнее всего.
Со всеми, кто мне важнее всего. А Натаниэль – определенно из числа таких людей. По крайней мере в этом я могу себе признаться. Меня волнует его благополучие. Я беспокоюсь за него. Я хочу, чтобы он был в безопасности, чтобы он был счастлив.
– Натаниэль, Надин сказала, что сейчас ты один живешь в квартире, а репортеры из таблоидов вечно маячат возле дома, что тебе трудно выходить… – Я набираю в грудь побольше воздуха. – Не хочешь пожить здесь, у меня дома, на время хиатуса?
Об этой услуге меня попросила Надин. В тот момент главным мотивом было желание отплатить за то лето, которое я провела с семьей Натаниэля в Нью-Йорке, но теперь я хочу сделать это ради него самого, потому что он мне небезразличен – как друг.
Натаниэль опускает голову, потом смотрит на меня.
– Можно я отвечу завтра?
– Разумеется, – поспешно заверяю я. – А то я все на тебя вывалила.
У меня снова пунцовеет лицо. Должно быть, ему неловко при мысли, что придется жить дома у бывшей девушки. Теперь и я не могу смотреть ему в глаза, а потому изучаю опустевшую миску.
Надин сказала, что у него есть какой-то тайный рабочий проект. Возможно, он хочет ради него остаться в квартире.
– Спасибо за приглашение, Сори. – Я мельком встречаюсь с ним взглядом, и в глазах его – бесконечное тепло. – Я это очень ценю.
– Тебе удалось поговорить с Хеми? – спрашиваю я, меняя тему и надеясь скрыть смущение. – Она милая. Она бы тебе понравилась. И она ненамного младше нас. А еще она канадка. Ее родной язык – английский.
– Вот как, – Натаниэль зевает.
Взглянув на телефон, я понимаю, что мы просидели в кухне почти час.