Будучи генеральным директором И-Би-Си, приглашаю Мин Сори стать соведущей ежегодной премии нашего канала, вручение которой состоится в следующие выходные.
В последние несколько недель очарование и красота Мин Сори глубоко тронули наших зрителей. Ее экранная химия с Натаниэлем Ли из популярной группы айдолов ХОХО вдохновила нас обратиться и к нему, пригласив в качестве ее соведущего на вручении премии в этом году. Я с нетерпением жду согласия Мин Сори.
С уважением и восхищением,
Ким Сео-ен, генеральный директор И-Би-Си
Глава тридцатая
На следующее утро я еще до душа набираю сообщение Натаниэлю и нажимаю «отправить», пока не успела передумать. Я постаралась быть краткой. «Ты согласишься?» К моему возвращению у меня пропущенный вызов. У меня заходится сердце, и я с огромным разочарованием вижу, что звонила секретарь Парк.
Если бы дело было срочным, она бы написала, так что я спокойно готовлюсь к предстоящему дню: сушу волосы феном, делаю укладку, привожу в порядок кожу – тоник, эссенция, ампульная сыворотка, потом обычная, тканевая маска, крем для глаз, увлажняющий лосьон и солнцезащитный крем.
Садясь завтракать, звоню секретарю Парк. Она берет трубку после первого же звонка.
– Ты очень вовремя, я как раз собиралась снова звонить. Тебя снова приглашает продюсер передачи «Шоу Ури и Уги». Съемки сегодня во второй половине дня. Ли Бель и Цукумори Рина уже согласились вернуться в качестве гостей.
– Я не могу, – говорю я и тут же чувствую себя виноватой, ведь есть шанс, что из-за моего отказа они отменят передачу. Так иногда делают, если первоначальный состав приглашенных звезд не может собраться полностью. – Я хотела поехать к Хеми, поддержать ее.
Вчера у АСАП отменили выступление, но сегодня они приглашены в другую музыкальную передачу.
Секретарь Парк не отвечает так долго, что я смотрю на экран телефона, опасаясь, что нас разъединили.
– Хеми и остальные участницы группы решили, что она не будет пока участвовать в продвижении группы.
– Что? – выходит так громко, что аджумма, сидящая с миской бобов на другом конце стола, перестает отрывать у стручков хвостики и поднимает голову. Сегодня вечером она уезжает на спа-курорт в южной части страны вместе с подругами. Ее не будет целую неделю.
Секретарь Парк прочищает горло.
– Хеми решила, что станет для девочек обузой, а кроме того, психологически она сейчас не в состоянии выступать. Остальные участницы ее поддержали и говорили даже, что подождут, пока она не будет готова вернуться к продвижению группы, но Хеми настояла на своем. Сказала, что, если остальные не смогут выступать из-за нее, ей будет еще хуже.
Ох, Хеми.
– И где она сейчас? – Я встаю из-за стола. Надо поехать к ней, убедиться, что она в порядке, что не льет в одиночестве слезы, переживая из-за разрушенных надежд.
И тут я прихожу в себя.
У меня уже есть планы на утро – я собиралась встретиться с отцом, и мне очень надо поговорить с ним как можно раньше.
– Она с отцом. Думаю, тебе стоит пойти на радиопередачу, – уверяет секретарь Парк. – Если они спросят про Хеми или про вчерашнюю серию, ты сможешь что-то сказать в ее поддержку.
Я киваю.
– Хорошая идея.
Мы с секретарем Парк прощаемся, и я звоню Хеми, но после нескольких гудков меня перенаправляют на голосовую почту.
Тогда я отправляю сообщение. «Ты свободна сегодня вечером? Рядом с Сеульским лесом[77] открылось новое кафе. Не хочешь сходить?»
Бабушка живет в Сувоне[78], к югу от Сеула, и, чтобы добраться к ней домой, у меня уходит два часа. За это время я успеваю неоднократно подумать о том, что ни Натаниэль, ни Хеми не отвечают на мои сообщения.
Меня беспокоит молчание Хеми. Она всегда отвечала довольно быстро. Она с отцом, так что, наверное, с ней все в порядке. Скажет ли она ему, что хочет уйти из группы?
Переписка с Натаниэлем – вообще больной вопрос. Перед сообщением, которое я отправила сегодня утром, идет десяток сообщений от него, все отправлены вечером в субботу. Он спрашивал, где я, беспокоился, все ли со мной в порядке. А перед этим…
«Жду не дождусь нашей встречи вечером».
Он тоже никогда не тянул с ответом, по крайней мере, когда у него при себе телефон. Мое сообщение он не прочел, но, должно быть, видел на экране уведомление и смахнул, чтобы только казалось, что он его не прочел.
В дороге меня порядком укачало, а мне еще двадцать минут идти в босоножках на каблуках вверх по холму, чтобы добраться до бабушкиного дома.
До ворот я добираюсь вся в поту. Нажимаю кнопку интеркома и улыбаюсь бабушкиной домработнице, когда та впускает меня.
Дом одноэтажный, но площадь у него две тысячи квадратных метров, окна во всю стену выходят на Квангесан, гору к северу от Сувона. Она окутана туманом и гордо возвышается на горизонте. Проходя по ухоженной дорожке, я замечаю за безупречно чистым стеклом движение – это домработница миссис Син. На ней униформа, и она торопится сообщить отцу и бабушке о моем приезде.
Переднюю дверь она оставила открытой. Я снимаю босоножки в коридоре, морщась при виде красных полосок, отпечатавшихся на лодыжках, и надеваю тапочки, приготовленные миссис Син.
Отец с бабушкой ждут меня в столовой. Это самая большая комната в особняке, с высоченными потолками. От шороха тапочек по всему помещению разлетается эхо.
У входа я кланяюсь, а подняв голову, с удивлением замечаю еще одного гостя.
– Омма?
– Сори? – пораженно восклицает мама. – Что ты здесь делаешь?
– Она приехала навестить отца и бабушку. Это что, запрещено? – Резкий бабушкин голос звенит по всей комнате.
– Прошу прощения, омони, – тихо произносит мама.
Я торопливо сажусь рядом с мамой, лицом к отцу и бабушке.
На бранч подают хансик в красивой керамической посуде – миссис Син с помощницей аккуратно расставляют на столе десятки маленьких мисочек.
Еда изумительная, ведь ее готовил бабушкин повар. Впрочем, я бы получила от вкусной пищи куда больше удовольствия, если бы не неловкая атмосфера, такая, что кусок в горло не лезет.
– Прошу прощения, что снова поднимаю эту тему, – говорит вдруг мама, и я понимаю, что прервала ее, когда явилась в столовую. – Я быстро верну долг. Уже в следующем месяце.
Я стараюсь сохранить нейтральное выражение лица. Она за деньгами пришла?
– Разве ты недостаточно отняла у моего сына? – тут же реагирует хальмони, и ее голос эхом отражается от стен. – Стыда у тебя нет. Все потому, что тебя не воспитывали родители. И не важно, что твоя тетка – большая шишка. Она тебя так и не удочерила, а сиротам смирение неведомо.
– Омони, – ласково журит ее отец. – Давай без перебранок в семье.
– В семье? – фыркает та.
– Да, в моей семье, – с нажимом произносит отец, мельком глянув на меня, но тут же переключается на маму. – Сори-омма, я понимаю твою просьбу. Разумеется, я одолжу тебе денег.
– Тебе придется подписать контракт, – шмыгает носом хальмони. – И чтобы с процентами. Просто так он их тебе не даст.
– Да, омони, – мама опускает взгляд. – Сори-абодзи, – поворачивается она к отцу. – Могу я поговорить с тобой наедине?
– Зачем? Чтобы ты ему угрожала? – набрасывается хальмони.
Отец игнорирует бабушку, отодвигает стул и встает из-за стола. Вместе родители направляются к отцовскому кабинету, расположенному в другом конце дома.
Через несколько минут я извиняюсь перед бабушкой, говорю, что мне надо в уборную.
Дверь в папин кабинет слегка приоткрыта, и оттуда доносится мамин голос.
– Сори-аппа[79], Кен-мо-я… Я мало о чем тебя прошу.
– И все же просишь. Честно говоря, стыдоба. Будь ты лучше образованна, лучше воспитана, ты бы это знала.
Если мою маму эти слова и оскорбляют, по ее спокойному голосу не скажешь.
– Если ты собираешься продавать акции «КС», то сумма, необходимая мне для спасения «Джоа», ничего не будет значить.
– Я еще не решил. Когда я принимаю решения, то думаю не только о себе. Надо думать и о других людях. Моя роль в правительстве – не какое-то хобби. Люди понимают, что, если я и продаю акции, ничего личного в этом нет, с тобой это никак не связано.
Я потихоньку возвращаюсь за стол. Несколько минут спустя приходит мама. Она кланяется хальмони.
– Я ухожу, омони. Береги себя.
– Неблагодарный ребенок, – цокает языком хальмони.
Вслед за мамой я выхожу на улицу. Она остановилась на вымощенной камнем дорожке.
– Омма?
Она поворачивается ко мне, и у меня сердце замирает: в глазах у нее стоят слезы. Она быстро смахивает их.
– Ветер тут такой сильный, – слабо оправдывается она. – Стоило сказать мне, что поедешь навестить бабушку. Я бы отправила машину. Я могу подождать тебя…
Я не могу назвать ей истинную причину своего сегодняшнего визита.
– Нет, все в порядке.
Я знаю, что она оставалась в браке с отцом ради акций, и гадаю, стоило ли оно того. Как можно выносить такую жестокость с их стороны?
– С родственниками бывает трудновато, да? – она тихо вздыхает. – Но хорошо, когда есть родственники. Одной в мире совсем трудно.
После маминого ухода я отправляюсь на поиски отца. Он все еще в кабинете, курит, пристроившись у открытого окна.
– Насчет твоих акций «Джоа», – начинаю я. – Я хочу их получить. В качестве наследства.
Выражение его лица почти не меняется, лишь чуть-чуть дергается бровь.
– Я сделаю все, что потребуется, – продолжаю я. Чтобы спасти «Джоа». Чтобы спасти маму.
– Племянник генерального директора Чха, – говорит он, выпустив длинную струю дыма. – Он до сих пор о тебе спрашивает.
Я мысленно прощаюсь с Натаниэлем. Он мне сейчас ничем не поможет.
– Я с ним встречусь, – киваю я. Если отец отдаст мне свои акции, «КС» их не получит.