ринадлежащие себе и находящиеся по уму и сердцу в плену у лукавого, отверженного духа… Представляют они собою и смешное зрелище: посмеянию предаются они овладевающим ими лукавым духом, который привёл их в состояние уничижения, обольстив тщеславием и высокоумием. Ни плена своего, ни странности поведения прельщённые не понимают, сколько бы ни были очевидными этот плен, эта странность поведения…
(Как это верно! Сколько раз мне приходилось убеждать всевозможных российских магов, йогов, шаманов, кришнаитов и пр., что они пребывают во власти тьмы, что путь, который они избрали себе, ведёт в Ад. Бесполезно! А те, кто уже глубоко проникся «своим» учением, стали по-настоящему одержимыми, невменяемыми, духовно больными и подчас, параллельно, психически больными людьми! Никакие логические доводы, никакие свидетельства, никакие доказательства до них не доходят! — От автора Т. С.)
…Когда же чиновник ушёл, другой монах, присутствовавший при разговоре, спросил старца, с чего пришло ему на мысль спросить чиновника о покушении на самоубийство. Тот отвечал: “Как среди плача по Богу приходят минуты необыкновенного успокоения совести, в чём заключается утешение плачущих, так и среди ложного наслаждения, доставляемого бесовской прелестью, приходят минуты, в которые прелесть как бы разоблачается и даёт вкусить себя так, как она есть. Эти минуты — ужасны! Горечь их и производимое этой горечью отчаяние — невыносимы. По этому состоянию, в которое приводит прелесть, всего бы легче узнать её прельщенному и принять меры к исцелению себя. Увы! Начало прелести — гордость, и плод её — преизобильная гордость. Прельщённый, признающий себя сосудом Божественной благодати, презирает спасительные предостережения ближних. Между тем припадки отчаяния становятся сильнее и сильнее; наконец отчаяние обращается в умоисступление и увенчавается самоубийством”…
Со мною был, — повествует далее еп. Игнатий, — достойный замечания случай. Посетил меня однажды Афонский иеросхимонах, бывший в России за сбором. Мы сели в моей приёмной келье, и он стал говорить мне: “Помолись о мне, отец: я много сплю, много ем”. Когда он говорил мне это, я ощутил жар, из него исходивший, почему и отвечал ему: “Ты не много ешь и не много спишь; но нет ли в тебе чего особенного?” и просил его войти во внутреннюю мою келью. Идя пред ним и отворяя дверь, я молил мысленно Бога, чтоб Он даровал гладной душе моей попользоваться от афонского иеросхимонаха, если он — истинный раб Божий. Точно: я заметил в нём что-то особенное. Во внутренней келье мы опять уселись для беседы, — и я начал просить его: “Сделай милость, научи меня молитве. Ты живёшь в первом монашеском месте на земле, среди тысяч монахов: в таком месте и в таком многочисленном собрании монахов непременно должны находиться великие молитвенники, знающие молитвенное тайнодействие и преподающие его ближним, по примеру Григориев Синаита и Паламы, по примеру многих других афонских светильников”. Иеросхимонах немедленно согласился быть моим наставником и — о ужас! — с величайшим разгорячением начал передавать мне вышеприведённый способ восторженной, мечтательной молитвы. Вижу: он — в страшном разгорячении, у него разгорячены и кровь и воображение, он — в самодовольстве, в восторге от себя, в самообольщении, в прелести! Дав ему высказаться, я начал понемногу, в чине наставляемого, предлагать ему учение святых отцов о молитве, указывая его в Добротолюбии и прося объяснить мне это учение. Афонец пришёл в совершенное недоумение. Вижу: он вполне незнаком с учением отцов о молитве! При продолжении беседы говорю ему: “Смотри, старец! Будешь жить в Петербурге — никак не квартируй в верхнем этаже квартируй непременно в нижнем”. “Отчего так?” возразил афонец. “Оттого, — отвечал я, — что если вздумается Ангелам, внезапно восхитив тебя, перенеся из Петербурга в Афон, и они понесут из верхнего этажа, да уронят, то убьёшься до смерти; если же понесут из нижнего и уронят, то только ушибешься”. “Представь себе, — отвечал афонец, — сколько уже раз, когда я стоял на молитве, приходила мне живая мысль, что Ангелы восхитят меня и поставят на Афоне!” Оказалось, что иеросхимонах носит вериги, почти не спит, мало вкушает пищи, чувствует в теле такой жар, что зимою не нуждается в тёплой одежде. К концу беседы пришло мне на мысль поступить следующим образом: я стал просить афонца, чтоб он, как постник и подвижник, испытал над собой способ, преподанный святыми отцами, состоящий в том, чтоб ум во время молитвы был совершенно чужд всякого мечтания, погружался весь во внимание словам молитвы, заключался и вмещался в словах молитвы. При этом сердце обыкновенно содействует уму душеспасительным чувством печали о грехах… “Когда ты испытаешь над собою, — сказал я афонцу, — то сообщи и мне о плоде опыта; для меня самого такой опыт неудобен по развлечённой жизни, проводимой мною”. Афонец охотно согласился на моё предложение. Через несколько дней приходит он ко мне и говорит: “Что сделал ты со мною?” — “А что?” — “Да как я попробовал помолиться со вниманием, заключая ум в слова молитвы, то все мои видения пропали и уже не могу возвратиться к ним”. Далее в беседе с афонцем я не видел той самонадеянности и той дерзости, которые были очень заметны в нём при первом свидании и которые обыкновенно замечаются в людях, находящихся в самообольщении, мнящих о себе, что они святы или находятся в духовном преуспеянии. Афонец изъявил даже желание услышать для себя мой убогий совет. Когда я посоветовал ему не отличаться по наружному образу жизни от прочих иноков, потому что такое отличие себя ведет к высокоумию, то он снял с себя вериги и отдал их мне. Через месяц он опять был у меня и сказывал, что жар в теле его прекратился, что он нуждается в тёплой одежде и спит гораздо более…»[43]
Подобные примеры «прелести» по форме разнообразны, но по своему принципу, сути, к сожалению, типичны и вневременны.
Я готов привести буквально свежий, современный пример. Мне пришлось долгое время «вести» одного молодого человека, практикующего молитву. Вначале я советовал ему, а потом настаивал на том, чтобы его упражнения не превышали 20 минут, и он сообщал, что соблюдает этот регламент. Обсуждали мы также с ним и то, как в аскетической практике очень важно следовать позиции духовной покорности, что это является «базой», духовной основой. И мой подопечный всем своим видом, поступками и настроением показывал, что он находится в послушании. В то же время я чувствую, вижу и понимаю, что с ним творится что-то не так. Он слишком активен, неутомим, возбуждён и слишком страстно следует избранным идеалам. А когда, с неких пор, молодой молитвенник стал жаловаться мне на боли в сердце, оказалось… После того, как я попросил со всеми подобностями сообщить мне о своём образе жизни и основательно проанализировал его практику, оказалось… Что дополнительно, начитавшись христианских книг, молодой человек «совершал тайные подвиги» — он практиковал Иисусову молитву по много часов, вставал на молитву ночью; стал переживать необычные состояния (восторг, экзальтацию), видел «божественный» свет, чувствовал необыкновенную силу, энергию, часто переживал осознанные сновидения, но мало нуждался во сне, и, вообще, возжелал уйти в монастырь (многое из этого мне ранее не сообщалось)…
Очевидно, что в данном случае в начинающем духовном искателе стал действовать дьявол — в поп-эзотерике об этом сказали бы так: в нём получила активность демоническая энергия «Кундалини». А путь Кундалини — это путь дьявола, путь страшного, ужасного саморазрушения. Кундалини чуть не погубила «послушника» психически и физически; ещё бы некоторое время такой «практики», и он навсегда испортил бы сердце, стал тяжело больным человеком на всю свою жизнь. При всём этом жажда духовных свершений не угасала в нём.
В общем, мне потребовалось изрядное количество времени и сил, чтобы вывести моего «молитвенника» из состояния «прелести», и ради его же физического и психического здоровья в дальнейшем ему всякую практику запретить. Видимо, в этом случае всё же подействовал спасительно промысел Божий, молодой человек женился, родился ребёнок, и семейная жизнь со своим заботами отвлекла его от жизни духовной (надо сказать, что мне самому, как наставнику, в понимании и самосознании подобный опыт дал многое: я прекратил вести и обучать кого-либо, хотя никому по-прежнему не отказываю в консультациях)…
В связи с этим следует знать ещё один духовный закон: если человек, ещё не достаточно чистый, преждевременно берёт на себя роль наставника, то он «передаёт» своих бесов своим ученикам (а сколько бесов, как я наблюдаю, передают своим ученикам в наше время так называемые учителя различной китайской и индийской йоги — йога не очищает от бесов!)… Имеет место и обратный процесс — бесы ученика, если и не переходят к наставнику, то, по меньшей мере, в равной степени атакуют, воздействуют и на него! Поэтому, чтобы брать на себя роль «ведущего», необходимо обязательно самому избавиться хотя бы от собственных «основных» бесов.
В любом случае духовное очищение настоятельно требует такой установки:
Ни в коем случае не стоит принимать НИЧЕГО — ни света, ни каких-либо его образов! Таков закон, таково золотое правило, как в следующих образцовых примерах:
«Некоторому брату явился диавол, преобразившись в Ангела света, и сказал ему: “Я — Архангел Гавриил, послан к тебе”. Монах на это отвечал: “Смотри! Не к кому ли другому ты послан? Потому что я недостоин того, чтобы посылались ко мне Ангелы”. Диавол тотчас исчез…
Поведали о другом старце, что он безмолвствовал в келье своей, претерпевая искушения бесовские. Ему очевидно являлись бесы, но он презирал их. Диавол, видя, что он побеждён старцем, явился ему и сказал: “Я — Христос!” Старец закрыл глаза. Диавол повторил ему: “Я — Христос, зачем ты закрыл глаза?” Старец отвечал: “Я не желаю видеть Христа здесь, но в будущей жизни”. После чего диавол уже не являлся»[44]