– Если тебя еще раз похитят, выследив с верхушки этого самого дуба, то я пущу его на дрова в тот же день, – предупредил меня он.
– Если я вернусь и дуба на месте не будет, то даже не надейся, что я останусь с тобой.
Он расхохотался, сто раз повторил, что я невыносима, но вырубку деревьев отменил. Мы сошлись на том, что я буду предельно осторожна и не буду выходить на улицу одна. Я была готова на любые жертвы, лишь бы не стать причиной разрушений и смерти.
Мой отец, когда мне было десять, срубил во дворе сакуру, которая цвела по весне роскошными розовыми цветами. Срубил только потому, что я не хотела идти в церковь, а хотела кататься на качелях, привязанных к ветвям этой самой сакуры. Я плакала у пня несколько дней, он сочился смолой, и мне казалось, будто это кровь погибшего дерева. Помню, как собрала обломки веток и посадила их, надеясь, будто они примутся. Они не принялись, хотя я поливала их каждый день.
Я рассказала эту историю Гэбриэлу вечером в постели, лежа у него на груди.
– Мы посадим сакуру в саду, – шепнул мне он. – Ты можешь ходить и поливать ее хоть каждый день. Коннор и Оливер могут носить ведра. В оговоренный список обязанностей это не входило, но думаю, не поздно это вписать.
– Коннор и Оливер? – переспросила я. – Это кто?
Оказалось, что Гэбриэл нанял еще и пару телохранителей, которые будут сопровождать меня на прогулках и приглядывать за территорией, когда он будет уезжать. Я заспорила, нужно ли, но он даже слушать не стал, и через несколько дней нашему райскому уединению пришел конец.
Оливеру было около тридцати, весь в татуировках и с ручищами такими, что он мог бы ими бревно переломить, как спичку. Мрачный и молчаливый, как будто грохнул кого-то только что в подворотне. Зато второй, Коннор – само обаяние, постоянно улыбался очаровательной улыбкой кита-убийцы и готов был чуть что прийти на помощь. С ним общаться оказалось намного приятней, хотя, будь моя воля, парни отправились бы обратно – туда, откуда явились. Жить вдвоем с Гэбриэлом мне нравилось куда больше.
Через две недели после Хеллоуина Рейчел сообщила мне о смерти деда. Последние десять лет он не помнил о том, кто он и где находится, и меня не подпускали к нему после того, как он однажды напал на меня. Но я помнила те дни, когда он был веселым, энергичным мужчиной, который учил меня, маленькую, ирландскому языку и кататься на лошади. Еще он, правда, научил меня кричать «Стаффордам смерть и на ветке висеть!» и говорил, что если я хоть раз трону себя между ног, то Дева Мария превратит меня в слизняка. Но обо всем этом я предпочитала не вспоминать и решила, что все же должна поехать на похороны. Мое отсутствие весь клан, включая братьев отца, их жен и моих кузенов, посчитает верным признаком того, что я отреклась от семьи, – когда я не отрекалась. И решат, будто бы музыка, книги и самостоятельная жизнь таки отвратили меня от Бога, – когда причина вовсе не в них. Мне нужно было явиться и дать всем понять, что я по-прежнему верна тем, кого люблю.
Гэбриэл был против, но отговаривать меня не стал. Он понял, зачем мне нужно поехать туда, хотя, будь его воля, запер бы меня в доме и кормил бы через окошко…
Когда мы прибыли на кладбище Гласневин в Дублине, парковку уже заполнили дорогие машины, а услышать шорох дизайнерских траурных юбок и учуять шлейф духов можно было за версту. Дедушку приехал проводить в последний путь весь клан.
Гласневин был и останется самым знаменитым кладбищем Дублина, поражающим своей мрачной готической красотой. Кельтские кресты, статуи ангелов, тисовые аллеи могли заворожить кого угодно. Я не раз бывала в этом удивительно живописном месте в детстве, и каждый раз меня очаровывал его викторианским стиль и надменная изысканность. Особенно красиво здесь было осенью, когда листья устилали надгробия, а в воздухе мерцали тонкие летучие паутинки.
Но в день похорон деда погода выдалась жуткая. Ледяной ветер с градом ломал черные зонты и срывал с голов шляпы. Я прикрыла свое лицо густой вуалью и разглядывала людей, которые пришли попрощаться с дедом. Отец, Рейчел, Майкл и Агнес стояли у самого гроба, опустив головы. В ряду за ними – братья отца, Шон и Пэдди МакАлистеры, вместе со своими женами и моими кузенами – суровыми религиозными парнями, которые убили бы за Господа и даже глазом не моргнули. Там же были друзья и партнеры отца, разряженные в дорогие черные плащи, и подруги Рейчел, тоже религиозные до мозга костей.
Ветер то и дело пытался сорвать с меня вуаль. Она хлестала меня по лицу и вот-вот грозилась улететь вместе со шляпой. В конце концов я сняла вуаль, и среди гостей пролетел шепоток. Нетрудно было догадаться, о чем они толкуют. Смотрите, дочь Джо МакАлистера, забеременевшая не иначе, как в плену у Стаффорда, приехала делать вид, что ее заботит судьба ее клана. Бедный Джо, какая напасть на его голову. Несчастная Рейчел, ей бы, наверно, и в страшном сне не привиделось нянчить внука, в котором течет кровь Стаффордов. Бедняжка Сет, которого одурачила и вынудила следовать за собой коварная сестрица.
Коварная Кристи МакАлистер.
Змея.
Аспид.
Гэбриэл тоже заметил, что моя родня вот-вот шеи посворачивает, и крепко обнял меня. Привлек к себе, покровительственно и властно. Я чувствовала оружие на его бедре, и только это ощущение вкупе с его объятием и заставило меня остаться на месте и не сбежать в ужасе прочь.
– Упокой, Господь, его душу в вечном сиянии во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – проговорил священник и перекрестился. Церемония была окончена.
Я решила перекинуться парой слов с Рейчел, по которой безумно скучала, и передать Агнес коробку шоколадных конфет, которые мы с Анджи сами приготовили своими руками, но у меня на пути встал отец. Он был ненамного выше меня и не слишком массивным, но в ту минуту показался мне просто огромным, как утесы Мохер.
– Я надеялся и молился, что у тебя хватит благоразумия вести себя в плену достойно, но, видимо, дьявол знает, где вера тонка, и рвет именно там, – громко сказал он и бросил красноречивый взгляд на мой живот. Услышали все. Десятки глаз остановились на мне и на моем животе.
– Джо! – окрикнула его Рейчел. – Мы на святой земле, не стоит…
– Не стоит что? Шельмовать блудницу? Для этого священная земля как раз подойдет.
– Катись к дьяволу, – ответила ему я, осмелев от того, что Гэбриэл стоял рядом и обнимал меня рукой. – Да, то, что слышал. Там тебе самое место. Ты, поднявший руку на своего ребенка. Ты, чуть не убивший меня в том лесу! Не Стаффорды сделали это, а ты! Ты бил меня до тех пор, пока не превратил меня в калеку!
Я обвела глазами присутствующих, ожидая шквала негодования. Но его не последовало. Все глаза по-прежнему смотрели на меня с немым осуждением.
– Вы слышите?! Это чистая правда, и он не сможет отрицать ее здесь, на священной земле! На священной земле мы говорим только правду! И я клянусь Богом, что это мой отец поднял на меня руку в том лесу!
– Это правда? – повернулась к моему отцу Рейчел.
– Серьезно? – выдохнул Сет, еще не слыхавший от меня моей версии.
– Я лишь пытался отбить тебя у дьявола, Кристи, – ответил мой отец.
Его брат Шон подошел к нему и положил руку на его плечо. То же самое сделал Пэдди. Ропот голосов взвился над толпой, и я едва устояла на ногах, когда поняла, о чем они говорят.
Все эти люди были на стороне моего отца. И они видели мир иначе, нежели я. Они верили, что кровь может смыть грех и нет такого наказания, которое не пошло бы на пользу блуднице. Эти люди превозносили «отца веры» Авраама, который готов был убить своего ребенка по первому требованию божества. Они восхищались жертвой Бога, который позволил разъяренной толпе убить своего сына.
Только Рейчел смотрела не на меня, а на моего отца, словно не могла поверить услышанному. И еще мои братья Сет и Майкл – их словно к земле пригвоздило, руки сами собой сжались в кулаки, а глаза мрачно вперились в моего отца.
– Иди с Богом, Кристи, – усмехнулся мой отец. – И… надеюсь, из этого гнойника в твоем животе все же выйдет дитя, а не трехглазый щенок.
– Сукин сын, – все, что смогла вымолвить я, задыхаясь от слез.
– Она родит ребенка, Джо, не сомневайся, – сказал Гэбриэл. – Красивого, здорового ребенка, который украсит собой этот мир.
– Стаффордское отродье украсит собой этот мир? – расхохотался мой отец. – Уж скорее это сделает личинка мухи.
– Причем здесь Стаффорды? – вскинул бровь Гэбриэл. – Этот ребенок – мой.
Я открыла от изумления рот, едва веря тому, что он пытался для меня сделать.
– Не морочь мне голову, Харт, – проговорил отец. – Моя дочь сбегает к Стаффордам, якшается с ними, а ребенок внезапно будет твой? С чего ты решил, что он твой? Ты хоть пальцем ее тронул?
«Еще как тронул, только вот беда, это не твое собачье дело», – невольно подумала я, багровея от гнева и чувствуя, как вскипает в венах кровь.
Харт только рассмеялся в ответ на реплику отца, глядя на него с хладнокровным предупреждением. Как змей смотрит на того, кого в любую секунду готов придушить. Потом ответил, и в его голосе снова зазвучал резкий шотландский акцент:
– В мире так много вещей, для которых можно использовать свой язык, Джо. Молиться, проповедовать, восхвалять Господа, утешать страждущих, ублажать любимую женщину, наконец. Неужели ты не нашел ему лучшего применения, нежели чем поливать грязью свою родную дочь?
На этих словах моя тетка Шинейд резко вдохнула и испуганно возвела глаза к небу, словно услышала невообразимую непристойность. Все присутствующие на похоронах умолкли, едва веря тому, как Гэбриэл Харт позволил себе говорить с самим Джо МакАлистером. У многих сами собой открылись рты, словно они смотрели на смертельный трюк.
– И раз уж я получил минуту безраздельного внимания, – продолжал Гэбриэл с едкой усмешкой. – Вы все не там ищете врага. Кристи не вступала со Стаффордами в сговор, не плела интриги и не предавала семью. Единственные ее провинности: иной взгляд на религию и желание примирить враждующие кланы, – и за них она уже и так дорого заплатила.