Глава 16
Не в состоянии оставаться наедине с собой и своими мыслями, я отправилась в гости к Анджи. Объявилась у нее на пороге с остатками вчерашнего торта в трясущихся руках, стараясь не думать о том, что она мне скажет, когда узнает, что я выдворила за порог ее брата. И что я, скорее всего, уеду с острова, как только представится такая возможность. И еще не жалею ни о чем…
Анджи открыла только после третьего звонка. Возникла на пороге, кутаясь в кофту и сонно глядя на меня из-под тяжелых век.
– Прости, что разбудила, – сказала я, про себя недоумевая, почему она спит в полдень. – Я зайду попозже.
– Останься, – сказала она неразборчиво, шагнула ко мне и обняла. Я почувствовала запах алкоголя и сигарет. Что за дела. Она же не курит и уж совсем редко пьет.
– Ты в порядке? – спросила я, отстранившись и заглядывая в ее лицо.
Она утерла лицо рукавом и покачала головой.
– Все кончено, – сказала она так мрачно, как обычно сообщают известия о чьей-то кончине.
– В смысле? – нахмурилась я.
– Сет уехал и не вернется.
Она распахнула дверь шире и пригласила меня войти. Провела меня в гостиную, в которой царил полный хаос: повсюду были разбросаны обрывки холста, полупустые банки с краской, посреди кухонного стола стояли бутылка «Ардбега»[8] и пепельница, полная окурков.
– Что стряслось? – спросила я, наткнувшись взглядом на свеженарисованную картину, стоявшую на большом мольберте посреди комнаты. Краска еще не высохла и влажно блестела. В агрессивном хаосе жирных мазков угадывались очертания распятого на кресте женского тела. За фигурой розовело небо, разгоняя по углам картины ночной мрак…
Должно быть, стряслось что-то из ряда вон, если влюбленный в нее по уши Сет просто взял и исчез. Анджи зажгла очередную сигарету, потом, словно вспомнив, что я беременна, тут же загасила ее и принялась бегать по гостиной, распахивая окна и размахивая руками, чтобы прогнать дым. Затем села на диван, втянув голову в плечи, отчего вдруг показалась совсем маленькой и хрупкой.
– Вчера мы вернулись с твоего праздника. Все было замечательно. Я просто отключилась от изнеможения. Проснулась утром на заре. Вкруг были разбросаны розы, воздушные шары. Я даже не мгновение подумала, что уснула в твоем доме. – Анджи шумно высморкалась и попросила налить ей воды. Она выпила стакан, продышалась и продолжила: – В общем, он сделал мне предложение.
– Сет предложил тебе стать его женой?
– Да. А я отказала ему.
Она подошла к картине и коснулась пальцем влажной краски.
– Он не поверил. Подумал, что я шучу. Расстроился, когда понял, что нет. Сказал, что исчерпал все способы сделать меня своей и теперь у него опускаются руки. Я сказала, что я и так принадлежу ему: мы живем вместе, спим и проводим вместе время. Только не называем себя парнем и девушкой и не спешим слить состояние на свадьбу! Он сказал, что этого недостаточно и его бесит моя неопределенность. В общем, слово за слово, и мы поссорились. Он сказал, что у меня есть номер его телефона, если я передумаю. То есть ясно намекнул: будет или как он хочет, или никак. Потом собрал вещи и уехал. Я хотела остановить его, но не знала, что предложить взамен. Мое сердце и тело и так были у него. Что еще мне нужно было отдать?
– Безымянный палец? – мрачно пошутила я.
Анджи обмакнула кисть в ведерко с черной краской и подошла к картине.
– Я не хочу выходить замуж. Даже за такого, как он.
И она принялась закрашивать законченную картину густой черной краской.
– Стой! – Я остановила ее. – Анджи, зачем? Это чудесная картина.
– Это шлак…
– Нет! Ты нарисовала на ней свою боль. Теперь, может, взгляни на нее и прими ее? Прекрати прятать ее, бежать от нее, закрашивать свою боль краской. Ты не избавишься от нее, пока не примешь.
Анджи начала тихо всхлипывать, потом выронила кисть, обняла меня и расплакалась. Я усадила ее на диван, обхватила руками и держала, пока она не успокоится.
– Что он сделал, твой бывший? – спросила я.
Несколько минут прошло, прежде чем она собралась с силами и решилась ответить:
– Отношения попросту не сложились, – начала Анджи, утирая лицо. – Я не смогла выносить его припадки ревности и постоянные смены настроения. Сказала ему, что все кончено. Он не смог принять это, не поверил мне, решил, что я кручу роман еще с кем-то, и выложил в интернет наши интимные фотографии, чтобы отомстить. Некоторые из них были попросту порнографическими: их не стоило делать и уж тем более сохранять, но я думала, что такого рода вещи никогда не покинут нашу спальню. Эти фото увидели все: мои бывшие однокурсники, мои друзья, заказчики и даже Гэбриэл. Это был единственный момент в моей жизни, когда я была рада, что наши родители мертвы. Сервисы удалили фото, но такие вещи не делаются быстро, и целых три дня я чувствовала себя последней шлюхой, которая стоит на площади голышом, и каждый проходящий мимо считает своим долгом плюнуть в нее. Именно тогда я поняла, как мало у меня настоящих друзей и как много проходимцев. Я потеряла заказчиков, многие посчитали, что серьезный дизайнер должен уметь делать все что угодно, но только не минет. То, что я встречалась с тем подонком уже второй год, абсолютно никого не интересовало… Если бы у меня спросили о правилах жизни, я бы к семи заповедям прибавила еще одну: «Не делай интимных фото или видео. Никогда».
– Да чтоб руки у этого козла отсохли, а лучше кое-что другое, – пробормотала я, испытывая почти ярость.
– Он пожалел о том, что сделал, – утерла глаза Анджи. – После встречи с Гэбриэлом ему понадобились дантист и еще парочка специалистов.
– Психолог и травматолог? – спросила я, и Анджи тихо рассмеялась.
– Именно…
– Сету ты об этом, как я понимаю, не говорила?
– Нет. Зачем? Покаяться? Вызвать жалость? Я не хочу ни того, ни другого. Мне не нужно каяться, потому что я ни в чем не виновата. И мне не нужна его жалость.
– Просто он смог бы лучше понять тебя.
– Возможно. Но он не перестал бы стремиться как-то обозначить наши отношения. И все рано или поздно закончилось бы так, как закончилось.
Анджи подняла с пола кисть и снова подошла к картине.
– Пожалуйста, оставь картину в покое, – проворчала я, схватила полотно и унесла его в дальний угол гостиной. – Я заберу ее с собой, чтоб ты ее не угробила. Заплачу позже.
– Не выйдет, – ответила Анджи. – У Гэбриэла аллергия на мои краски. У него всегда глаза краснеют и начинается кашель, когда он сюда заходит. Так что лучше выкинь ее по дороге в кусты…
Я натянуто улыбнулась, обхватила себя руками – неконтролируемый жест самозащиты – и призналась:
– Гэбриэл тоже уехал. И тоже не вернется.
Анджи развернулась на пятках. Я отвела глаза, не решаясь встретиться с ней взглядом. Потом отошла к окну и рассказала обо всем, что произошло, не особо рассчитывая на понимание. Знала, что ей будет трудно понять меня. Любому, кто не лежал на земле, истекая кровью, будет чертовски сложно понять, почему я так бескомпромиссна и тверда в своем решении.
– Думаешь, я сумасшедшая? – спросила я. – Чокнутая, которая пошла на принцип?
Анджи подошла ко мне и вытянула руку. Я напряглась, ожидая в ответ чего угодно. Может быть, даже пощечины за любимого брата. Но она просто протянула мне бумажную салфетку и предложила вытереть слезы, которые, оказывается, стекали по моим щекам.
– Я думаю, нам, женщинам, стоит прекратить винить друг друга, чернить, критиковать и попытаться просто понять. Протянуть руку. Подставить плечо. И тогда мир станет намного, намного лучше.
Мы провели остаток дня, сидя в креслах, закутавшись в одеяла и поедая остатки торта так сосредоточенно, словно торт мог решить все проблемы. Две сироты, внезапно лишившиеся всего, что имело значение. Две разбитых тарелки, пытающиеся склеить друг друга. Две птицы, жмущиеся друг к другу под проливным дождем…
– Тебе правда понравилась картина?
– Очень.
– Тогда я дарю ее тебе, – сказала Анджи, кивая на холст. Потом помолчала и добавила: – Где-нибудь в параллельном мире у Бога есть не Сын, а Дочь. И это Она страдала, чтобы сделать мир лучше. И это Ее распяли на кресте.
– А сам Бог в этом параллельном мире – красивая чернокожая бисексуалка, – добавила я задумчиво.
– А Змей соблазнил не Еву, а ее мужа, – сказала Анджи, помахивая вилкой. – Это Адам слопал яблоко и глазом не моргнул, засранец.
– Именно. За что теперь все его сыновья страдают от похоти, агрессивности и волосатости.
Анджи рассмеялась и продолжила:
– А может, это был и не Змей вовсе. А овечка. Черная овца с красными глазами и пентаграммой во лбу выглянула из кустов и сказала: «Але, чувак, плод с Древа познания интересует? Недорого, свежее, только с огорода».
– А любимица Богини – как раз змея, которую она носит на шее вместо ожерелья! – заключила я.
– Да! – кивнула Анджи. – Вот как все может быть в той параллельной реальности. С ног на голову.
– Или с головы на ноги, – сказала я, и мы рассмеялись.
– Знаешь, что во всей это истории с грехопадением – самое гадкое? – спросила Анджи, глядя в потолок.
– Что?
– Поступок Адама. Когда Бог спросил у него, не ел ли он плоды с запретного дерева, Адам сразу же указал на Еву. Свалил на нее всю вину и глазом не моргнул. Вот. Наверно, я бы на месте Евы не слишком расстроилась, будучи изгнанной из рая. Чего стоит рай, если рядом с тобой – мерзавец, который не любит тебя?
– Он ничего не стоит, – кивнула я, сглатывая вставший в горле ком.
Торт закончился. День тоже. Я вернулась домой и долго стояла у окна, вглядываясь во мрак за окном. Ноябрь был почти на исходе. Близилась зима, а там и до Рождества рукой подать.
Я отпущу домой телохранителей и встречу его с Анджи, дочкой, прыгающей в животе, и большой тарелкой картофельного салата. Дни станут короче оленьего хвоста, с океана подует ветер, киты приплывут в южную бухту. Мы с Анджи снова съедемся, украсим дом, повесим на дверь венок из остролиста, перевитый красными лентами, посадим в саду розовые цикламены, которым не страшны заморозки. Она будет рисовать картины, я буду готовить баранину с розмарином и солить лосося. Местные будут думать, что мы лесбиянки. В магазины завезут клюквенное варенье, хлопушки-крекеры и гусиный жир, на котором к Рождеству надо обязательно пожарить картошку. Я повешу картину с женщиной-Иисусом в гостиной и придумаю дочери имя.