— Ну, раз нечего показывать, — с прискорбием сказал Лев Оскарович, — то не о чем говорить. Потому что я должен знать, кто вы, а другого способа узнать, иначе как посмотрев ваши работы, у меня нет.
Втянув голову в плечи, я показал им «Взгляните на лицо», что вынудило Арнштама прослезиться, а из Бориса Григорьевича исторгло великолепный, просто бетховенский пассаж одобрительного мата, захлестом пошедшего уже на финальных титрах — на изображении слегка как бы прибалдевшей от всей этой неслыханной тирады самой «Мадонны Литты».
Впрочем, Арнштам тут же сказал:
— Но ведь это же не ты снимал. Миша когда тебя рекомендовал, правда, говорил, что он читал этот твой сценарий, и все равно это ты… Но в титрах-то не ты.
Кремнев разразился очередной элегической матерной тирадой, суть которой при переводе на обыкновенный человеческий язык заключалась в следующем:
— Мало ли что там Ромм говорил. Нам же на работу его брать! Мы должны знать, что он умеет, чего не умеет! Больше у тебя ничего нет?
Пришлось извлечь на свет редкого урода, курсовой двухчасте-вый кинофильм по рассказу великого писателя Юрия Казакова «Вот бежит собака». Я честно предупредил перед просмотром, что картина не удалась, более того — если честно, то она ужасна. Когда фильм окончился и зажегся свет, Арнштам заметил:
— Знаете, она значительно ужаснее, чем вам думается. По сути, это имеет характер аттестата на профнепригодность.
Возразить мне было нечего, показать — тоже. Не показывать же Катину фотографию с добавлением рассказов про роли, которые она со мной готовила, но так вот и не сыграла… В запасе оставалась лишь кипа бумаги под названием «Солома волос, глаз синева». Когда Кремнев увидел эту толстенькую пачку машинописных страниц, он немедленно разразился ужасающим матерным водопадом, пачку от себя решительно отпихивая с естественной брезгливостью человека, по должности обязанного читать такого еженедельно никак не менее чем по пуду. Слабовольный интеллигентный Арнштам пачечку отпихнуть не смог, хотя видно было, как ему этого хотелось.
— Я прочитаю и позвоню!
Грустный опыт Экспериментальной студии заставил меня содрогнуться. По опыту я знал, что в этом случае звонка следует ожидать никак не менее месяца.
Телефон зазвонил тем же вечером.
— Я прочитал. Это прелестнейшая история. Мы непременно будем это ставить. Завтра приходите опять…
Начать постановку я готов был прямо сегодня вечером, а потому, как я дожил до завтра, неизвестно! Придя в комнату, мизансцену я застал прежней, будто и не расходились.
— Мне тоже нравится… — несся из угла упругий спортивный мат Б.Г., но пока еще другого. (Тот в это время посещал начальную школу, иногда что-то мурлыкая себе под нос.) — Не делайте из меня идиота, ребе… — Оказывается, в особом раздражении Кремнев так именовал Арнштама. — Просто я понимаю, что ему никто этого сейчас снять не даст… Вы его ахинею на экране видели? Диль-дили-дон-дили-дон в душу железку и блок металлоконструкций мать…
— Что же делать? — явно страдая, а не придуриваясь, говорил из другого угла Арнштам таким голосом, словно речь шла о его собственной постановке.
— Не ломайте комедию, ребе… Мы просто присобачим его к Бланку, пусть снимает двухчастевку.
Интрига была проста. В их объединении запустили диплом по рассказу Чехова «Тоска», короткометражку. Снимать ее должен был Саша Бланк, местновзращенное молодое дарование. Присобачив к нему меня, приблудного, с каким-нибудь другим чеховским рассказом, объединение в случае удачи получило бы полнометражную картину. В случае неудачи — тоже никто бы ничего не терял, время было советское, инвестиции государственные — все вместе развели бы руками в стороны.
Уже через час я сидел в библиотеке и гонял веером листы первых чеховских томов. Удача была столь невероятна и велика, что не поймать ее за хвост сейчас же, сию же минуту, никак невозможно было. В беглой путанице ранних чеховских заголовков, обрывков фраз, реприз, реплик вдруг обнаружился никогда до этого не читанный мной рассказ «От нечего делать». Сама постановка сочинилась мгновенно. На следующий день я потащил на студию уже напечатанный на грубой машинке «Консул» готовенький сценарий.
Хотя у Чехова жанр рассказа был обозначен как юмореска, я решил пересказать его так, как будто бы эту юмореску написал не суетный, желающий понравиться редакторам и девушкам Антоша Чехонте, а уже зрелый писатель, мудрый печальный Антон Павлович поры «Вишневого сада». И чтобы сама эта юмореска была разыграна актерами так, будто бы никакая это не юмореска, а, скажем, «Анна Каренина». И играть ее должны были, по мной задуманному, не характерные живчики, умеющие вытряхнуть из зала хохоток, а красивые романтические герои. Тут и магическая картинка, без которой уже никак было нельзя, услужливо явилась, та самая, почти из Булгакова, которую так хочется автору разгадать: откуда взялись эти люди, кто они, что с ними происходит, что ими движет, куда они идут, откуда берется их начало, где и каков конец?.. Первоначально картинка явилась такая: туманная крымская осень, на ялтинской набережной сидит человек. Пальто, шляпа, палка. Человек читает газету. Кричат чайки. Монотонно шумит у ног море. Две лошади, впряженные в пустую коляску. Дремлет на козлах возчик-татарин. Вдруг — порыв ветра. Газету вырвало из рук, понесло ветром, налепило на лошадиную морду. Лошадь фыркает, бьется, ленивый татарин позы не меняет… Человек встает, стуча палкой по белым камням набережной, куда-то уходит, насвистывая. Картинка мне понравилась до шума в ушах.
Появились у меня директор — Дмитрий Иосифович Залбштейн, о нем отдельная речь впереди, ассистенты. Стали искать актеров. В связи с романтической установкой вскоре появился в группе Коля Бурляев, который только что закончил съемки в «Колоколе» у Тарковского, в голове выплыл и, как в прекрасном сне, тут же был доставлен на «Мосфильм» романтический, загадочный, очаровательный женский кумир всех тогдашних, да и нынешних ленинградских театралов Алиса Бруновна Фрейндлих. На роль героя я хотел утвердить Леню Кулагина, который только что снялся в «Дворянском гнезде» Кончаловского. Сняли пробы. Пришёл художественный совет. Поглядел, скуксился. Неглупые, образованные люди долго объясняли мне, что я перепутал жанр — мол, тут должна быть юмореска, я объяснял, что ничего не путал, другой же жанр сознательно выбрал, это и есть основной замысел означенной постановки. Опять пожимали плечами, поднимая их даже выше, чем вначале. Фрейндлих и Бурляева, горько вздыхая, утвердили. Кулагина решительно отвергли. На укрепление моих неокрепших режиссерских мозгов был кинут очень опытный и умелый второй режиссер — Л. Л. Охрименко.
Второй режиссер оказался очень милой и ласковой женщиной со стальным пожатием руки.
— Люция Людвиковна, — представилась она. — Прошу не путать: «ковна», а не «говна»…
Я слегка испугался ясности.
— Пробы у вас хорошие, очень… Вы их не слушайте, а Кулагина брать правда не надо. Он сейчас модный, что плохо. Взять надо…
И она прошептала мне на ухо.
— Да вы что?.. — ополоумел я.
— Да. Да; да… И это будет ваш козырный туз!
Так в группе появился суперзвезда советского экрана, обаятельнейший, деликатнейший человек — Вячеслав Васильевич Тихонов.
Работал Вячеслав Васильевич очень честно, очень преданно, был безукоризненно дисциплинирован, но, к прискорбию моему, я видел, что особой радости от работы он не испытывает, никаких упований на нее не возлагает. И только когда перед самой тонировкой Тихонов посмотрел весь уже подложенный материал, который, как я понял, ему по-настоящему понравился, тут уже можно было увидеть, как самозабвенно, с каким поразительным мастерством этот актер может работать, когда по-настоящему увлечен.
Я навсегда запомнил, скажем, урок того, какой серьезной силой может быть тонировка, озвучание в руках актера, по-настоящему владеющего этим ремеслом. Все наши общие огрехи, просчеты, которые обнаружились в материале, все неточности, все не в полную силу проявленные на съемке тончайшие штрихи были проработаны Тихоновым с фантастической, ювелирной виртуозностью.
Вячеслав Тихонов. «От нечего делать»
Мне повезло на хороших людей в начале пути. Михаил Ильич Ромм. Лев Оскарович Арнштам. Вячеслав Васильевич Тихонов. Анатолий Дмитриевич Папанов, Михаил Александрович Ульянов, о которых еще расскажу. Удивительные, прекрасные люди. У Бориса Слуцкого хорошо сказано: «…мои боги, мои педагоги, пролагатели торной дороги, где шаги мои были легки». К словам этим с нежностью присоединяюсь.
С фильмом «От нечего делать» связано для меня дорогое воспоминание. В Доме кино отмечался пятидесятилетний юбилей Тихонова. Творилось что-то невероятное, конная милиция оберегала вход от желающих прорваться. С поры нашей совместной работы много произошло в жизни и у него, и у меня, но начали это торжественное событие показом нашей скромной старой картинки «От нечего делать». Попросил об этом сам юбиляр.
ЗАЛП-ШТЕЙН «АВРОРЫ»
Моим директором на «От нечего делать» был Дмитрий Иосифович Залбштейн.
Человек он был милейший, но как директор — страшилище. Каждый желавший попасть в мосфильмовскую режиссуру должен пройти испытание Залбштейном. Выдерживал — значит, он на этом свете жилец, ломался — значит, все равно не жилец. У меня всегда было ощущение, что Залбштейн вечен. Каждый раз, когда я встречал его впоследствии, выглядел он все бодрее, все моложе, хотя уже в то время, когда мы с ним работали, был глубоким старцем. Звали мы все его Залп-Штейн «Авроры» (в пандан к экранизированному незадолго до того на студии «Залпу „Аврор" Штейна), выглядел он благообразнейшим образом, но говорил с ужасающим местечковым акцентом и имел манеры провинциального еврейского жулика. Он обладал гениальнейшей способностью провалить любое дело, даже то, которое, казалось бы, провалить было вообще нельзя. Как только человек, к которому Залбштейн, не важно, по какому делу, обращался, видел его, он уже не мог сдержать непреодолимого желания немедленно послать его на три буквы. Но даже после того, как его вслух или про себя посылали, Залбштейн делал еще два шага навстречу и говорил: «Здга-ствуйте! Я дигектор с „Мосфильма". Я з