Тяжелогруженые возы тронулись, сзади пошли понурые пленники, подгоняемые конвоем из литвинов. Выждав, когда берег опустел, я огляделся – никого. Спустился к воде; стараясь не плескать и не поднимать шума, переплыл реку. Перебежав к кустам, разделся, выжал одежду, слил воду из сапог, тут же все это натянул на себя. Двинулся вдоль колеи, пробитой десятками колес в мягкой земле.
Вытоптанный ногами и колесами след извивался между деревьями, уходя на закатную сторону. Я двигался параллельно ему, но в глубине леса – не дай бог, если пойду по колее и кто-нибудь из литвинов обернется, сразу спалюсь.
Иногда я выходил к колее, ломал несколько веточек – так, чтобы они бросались в глаза, – надо оставить четкий след, где прошли разбойники. Я все еще лелеял надежду на помощь. Но при размышлении понял, что это маловероятно. Аксену идти до Парфино пешком два дня, да пока рать соберут, до места засады и боя доберутся – считай, семь ден, да по следу неизвестно как идти получится, а до порубежья литовского недалеко. Даже при медленном ходе обозном все равно за неделю литвины с обозом и пленными на свою землю уйдут. Я аж зубами заскрипел от злости: все просчитали, не ошиблись. Конечно, такие набеги на целый караван купеческих судов с бухты-барахты не делают. Все литвины прикинули – что до ближайших городков пешком идти за помощью долго, а порубежье – ближе.
Я шел и матерился про себя. Что же делать? Чем дольше я шел, тем яснее осознавал, что я один и помощи ждать не от кого, и такое отчаяние накатило – впору плюнуть и обратно повернуть. Да только не привык я бросать начатое дело на середине. Вот веточки заламывать на пути разбойничьем бросил – лишнее.
Начало смеркаться, затем стемнело. Я стал вдвойне осторожнее, шел медленнее, ощупывая ногами землю. Хоть и торопятся литвины, но ночью не пойдут. Места здесь глухие, болотца встречаются, рисковать обозом никто не захочет. А и правда – зачем? На полсотни верст вокруг – ни души, ни деревеньки. Покушать и выпить у них с собой есть – небось вчистую корабельные запасы вымели, захотят ночью согреться – костерок разведут, никто в глухомани не увидит. Так и есть – впереди, за деревьями, мелькнул огонек костра, потянуло дымком.
Медленно я приближался к стоянке. Стоп! Костерок сыграл с литвинами плохую шутку – за одним из деревьев был виден силуэт дозорного. Я его на фоне костра видел, а он меня – нет.
Обойдя часового сбоку, прикрываясь деревьями, подкрался поближе и, улучив момент, когда дозорный отвернется в другую сторону, в два гигантских скачка оказался рядом с ним и трофейной саблей снес ему голову. Вот подхватить падающее тело не успел, но на шум никто не обратил внимания. Литвины у костра уже чувствовали себя в безопасности – говорили свободно, смеялись, пили из кувшинов вино, что-то варили в медном котле. Я принюхался – мясной запах шел от котла, небось каша с мясом. Я сглотнул слюну, в животе забурчало. Когда был завтрак-то, а целый день пришлось то саблей махать, то в воде сидеть, то пешком идти. Не отказался бы я сейчас за тем котлом посидеть.
Литвины пошарили в повозках, стащили к костру целую кучу снеди, выбили у одного бочонка с вином дно и стали шумно отмечать победу с богатыми трофеями. Когда ложки разбойников заскребли по дну опустевшего котла, мне пришлось лишь горестно вздохнуть.
Насытившись, разбойники захотели развлечений. От пленников отделили солидного купчину в годах, приволокли к вожаку, бросили под ноги. О чем спрашивал вожак – слышно не было, только разговор принимал какой-то нехороший оттенок. Вожак вскочил, начал пинать купца ногами, потом ножом отрезал у него бороду – сильнейшее оскорбление на Руси для православного. Купец плюнул на обидчика. Вожак наклонился, вонзил нож в живот купцу и медленно, явно наслаждаясь мучениями жертвы, потянул нож кверху, увеличивая разрез. Купец надрывно закричал, затем стих. Литвины захохотали.
Я стиснул зубы, в висках стучали молоточки, ненависть и злость захлестывали все мое существо. По взмаху руки вожака двое подручных притащили еще одного новгородца – совсем молоденького парнишку лет шестнадцати-семнадцати, с замотанной холстиной рукой, на которой темнела кровь. Парнишка в ужасе уставился на еще агонизирующего купца, глаза в страхе заметались по сторонам, на лбу заблестел пот. Вожак начал размахивать перед перепуганным парнишкой окровавленным ножом, потом неожиданно взмахнул рукой и отсек новгородцу ухо. Парень закричал – и от боли, и от испуга, по голове струилась кровь. Пленник дергался, но руки были связаны за спиной, и подручные надежно держали его за плечи.
Ярость моя нарастала, требуя выхода. Да, пленников берут, но не издеваются, а возвращают за выкуп, в целости, между прочим. Я почувствовал, как мышцы и все тело наливаются упругой мощью. Было ощущение, что одежда моя вот-вот треснет от распирающей силы. Не в силах сдержаться, я вскочил, выхватил саблю и, не таясь, бросился к литвинам. Все-таки что-то произошло, время для меня необъяснимо сжалось – я летел, как ветер, а все вокруг застыли.
Литвины медленно, как в кино, начали поворачивать головы на шум, с которым я ломился через лес, как лось во времена гона, а я уже был в гуще врагов и рубил, и рубил головы налево и направо. Вернее – даже не рубил. Я пересекал саблей шею и несся дальше. Какое-то время голова еще оставалась на шее, был виден лишь порез, голова еще моргала глазами, не осознавая, что уже мертва.
Ураганом я прошел вокруг костра, рубя без пощады всех, до кого дотягивалась сабля. Описав первый круг, пошел на второй, увеличив радиус. Только тогда убитые мной стали оседать на землю, причем так медленно, что пока первый из убитых – а это был их вожак – упал на землю, я успел завершить второй круг, убив не меньше полутора десятков. Для меня они стояли почти неподвижно, лишь совершая медленные движения кистями рук или глазами. Я понял, что они видят мелькающую тень, но осознать, кто их враг, не могут.
Я метался между этими неподвижными статуями и рубил, рубил, рубил. Что интересно, на мне не было ни капли вражеской крови – я успевал отскочить к следующему врагу, пока у убитого появлялись первые капли крови. Остановился на мгновение – оценил, кто еще жив из врагов, – и безжалостным коршуном кинулся на противника.
Вроде все. Возник шум в ушах, резко подступила слабость, ощущения были как у сдутого воздушного шарика. Силы уходили, подташнивало. Я через силу дошел до дерева и рухнул в траву.
Через несколько минут шум в ушах стих, и я услышал журчание. Ручеек рядом, что ли? Господи, да это же льется кровь из обезглавленных шей моих врагов. Меня чуть не стошнило.
Внезапный приступ дурноты и слабости медленно оставлял меня, и через какое-то время я смог сесть. Зрелище было не для слабонервных. Рядом с костром стоял остолбеневший от боли и пережитого непонятно чего, что рубило головы врагам, новгородец. Вокруг, по всей поляне, лежали бесформенными темными кучами враги с одинаковыми смертельными ранениями – без голов.
Да, я убивал в бою, что делать – век жестокий, но и противники мои могли меня убить, у всех было оружие. Но сейчас? Надо было время осмыслить произошедшее. Что на меня нашло? Почему я стал двигаться в пять-десять-двадцать, да, наверное, в сто раз быстрее, чем все остальные? Неужели перенос во времени дал мне возможность не только проходить сквозь стены, но и сжимать время и ускорять до невероятной величины свои действия? Мне стало не по себе. Я что, превращусь в монстра, которого никто не сможет остановить? А впрочем, зачем меня останавливать? Я что, граф Дракула и пью кровь невинных? Все, что я до сих пор делал, шло во благо моих соплеменников, моей страны. Но не свихнусь ли я, не превратятся ли мои необычные способности в обузу, во вред окружающим меня людям?
Все, хватит философствовать, новгородцы еще связанные лежат, да караульные в лесу ждут смены. Вдруг да заявятся сами? А меня после такого взрыва энергии теперь можно брать чуть ли не голыми руками – до того я был слаб. И сильно хотелось есть, очень сильно. Видимо, такие ускорения движений сжигали много энергии.
Кое-как я вложил саблю в ножны и, опираясь на них, как на клюку, доковылял до костра. Увидев здоровенную копченую свиную ногу, я вцепился зубами в мясо, и довольно быстро от окорока остались одни кости. Парень по-прежнему стоял столбом и с удивлением и страхом смотрел на меня. Ну конечно, слопать за один присест такой окорок под силу только нескольким бугаям, да и то под хорошую выпивку.
Утолив голод, я почувствовал, как силы возвращаются. Я вытащил из ножен нож, подошел к парнишке. От испуга он втянул голову в плечи, в глазах плескался ужас. Кто я – он не знал, очередной незнакомец с ножом. Протянув ему нож, я сказал:
– Пленников освободи!
У парня от удивления отвалилась челюсть. Затем он повернулся ко мне спиной – вот черт, он же связан. Я перерезал веревки, парень взял нож, но тут же выронил – так затекли руки.
– Ладно, руки разомни и стой тут. – Я направился к темному углу поляны. Там лежали наши новгородцы, у каждого руки связаны сзади, а кроме того, все связаны одной длинной веревкой.
Я перерезал веревки, люди начали растирать затекшие руки, медленно вставать. Всех мучила жажда. Парнишка, которого я развязал первым, схватил котел и побежал к недалекому ручью. Пленники, вернее, уже бывшие пленники приникали к котлу со свежей водой и пили – жадно, не отрываясь. Когда насущная потребность была утолена, люди стали ходить по поляне. В первую очередь подошли к убитому купцу. На лице его застыла страдальческая маска.
– Плохой смертью умер Глеб, – промолвил один из новгородцев, – похоронить бы надо.
– Это уже завтра, – отозвался другой.
По мере того как новгородцы обозревали поляну, удивление их росло.
– Это кто же такое сотворил?
Ко мне подошли несколько новгородцев. Даже в разорванных одеждах, помятые, окровавленные местами, они выглядели солидно, держались с достоинством.
– Я.
– Ты один? – Все поразились.
Неожиданно подал голос парнишка: