На китайской пограничной станции Маньчжурия Семенов оказался всего с семью казаками, среди которых были Унгерн и Бурдуковский. Последний, по определению Семенова, «был предан мне и весьма пунктуален и свиреп в исполнении изложенных на него обязанностей». Свою деятельность горстка семеновцев начала с того, что разоружила пробольшевистски настроенный русский гарнизон. Семенов потребовал от начальника станции предоставить свободный эшелон в 30 теплушек для своего еще не существующего монголо-бурятского полка, чем изрядно напугал и его, и солдат гарнизона, сдавших оружие без сопротивления.
19 декабря в 4 утра «полк» прибыл на станцию Маньчжурия. Семенов с одним казаком разоружил 720-ю ополченческую дружину, а Унгерн с другим казаком – железнодорожную роту и команду конского запаса. Еще три казака прочесали станцию, отлавливая большевистских агентов. Полторы тысячи солдат и несколько десятков агитаторов были посажены в эшелон из 37 вагонов и в 10 часов утра отправлены в глубь России. По утверждению Семенова, большевистские агитаторы были, по примеру Ленина со товарищи, посажены в запломбированный вагон и благополучно доставлены в Россию. Позднее распространился слух, что агитаторы, включая членов Маньчжурского Совета, предварительно зарубили, и в Россию прибыли только трупы. Кто здесь прав, Семенов или народная молва, сказать трудно.
Но скорее права все-таки молва. Ибо вот рассказ семеновского офицера О.Л. Тамарова о деятельности семеновского подчиненного Унгерна в первый же день нового, 1918 года: «Сибирский экспресс, идущий на восток, подходил к Чите. В вагоне 1-го класса два купе занимала кампания на четырех человек – матроса Кудряшева, одного подполковника, интендантского чиновника и харбинского еврея. Ежедневные кутежи советского сановника и его компании, вызывающее и оскорбительное отношение к пассажирам вагона и, особенно, к женщинам, возмущало всех – но ничего нельзя было сделать, так как железная дорога находилась уже во власти большевиков, и сановный матрос чувствовал себя как дома.
31-го декабря вечером поезд был в Чите. Здесь веселая компания уже начала встречу нового, 1918-го, года. Шампанское лилось рекой, и пассажиры вагона пережили немало неприятных минут. Пьянство продолжалось до станции Карымской, и перепившийся Кудряшев забыл здесь пересесть в поезд, идущий по Сретенской ветке, чтобы ехать во Владивосток по Амурской железной дороге, так как Семеновской заставы в Даурии боялись, как смерти.
После обильного возлияния, крепко спал «помощник министра» в своем купе, а быстро идущий поезд уносил его все ближе к Даурии. Радовались этому все пассажиры поезда. Уж очень им насолила эта компания в пути, и пассажиры, вместе с одним иностранцем, послали в Даурию атаману Семенову телеграмму о следовании в поезде важной советской персоны. Поезд с грохотом подкатил к Даурскому вокзалу и остановился. Все пассажиры с нетерпением ждали развязки. Через четверть часа после прихода поезда, в вагон комиссара вошел стройный офицер, блондин, с породистым строгим лицом, в сопровождении группы других офицеров. Это был барон Унгерн-Штернберг.
– Это ты помощник комиссара по морским делам? – грозно спросил он «товарища» матроса, и стальной, пристальный взгляд больших серых глаз впился в Кудряшева.
И куда только девались спесь и важность вчерашнего хама! Все исчезло – и перед железным бароном стоял жалкий, раболепствующий трус.
– Так точно, я, – смертельно побледнев, ответил Кудряшев.
В его документах значилось, что он ехал во Владивосток за покупкой технических материалов для Балтийского флота. Барон Унгерн, посмотрев документы, сделал так знакомый его приближенным характерный резкий жест рукой, круто повернулся и пошел из вагона…
– А эту сволочь, – проходя мимо, указал он на остальную компанию Кудряшева, – выпороть и выгнать вон!
Офицеры приказали комиссару идти с ним. Вся группа во главе с бароном Унгерном двинулась по снегу, в сторону от линии железной дороги. Кудряшев сразу понял, в чем дело, и, обезумев от страха, ползая на коленях, стал умолять барона о пощаде, целовал офицерам ноги, обещая подданной службой рядовым у Семенова загладить свою вину.
Но матросам уже никто не верил. У всех еще свежи были в памяти матросские зверства над офицерами, а Кудряшев, хваставшийся в вагоне перед пассажирами тем, что он подписал и лично привел в исполнение 400 смертных приговоров над офицерами в Гельсингфорсе, каковые будто бы были утоплены в проруби, – менее чем кто-либо другой мог рассчитывать на пощаду.
Подойдя к ближайшей от станции Даурия горке, вся группа остановилась. Семь казаков отделились и отошли от «помощника морского министра» на несколько шагов. Раздалась команда, и семь винтовок одновременно взглянули своим единственным страшным взглядом на Кудрявцева.
– Пли! – и треск ружейных выстрелов слился с криками о пощаде. Все было кончено.
Свыше двухсот тысяч рублей, конфискованных у Кудряшева, пошли на выплату жалованья чинам отряда. Еще был отобран и чек на четыре миллиона рублей, переведенных на его имя во Владивостокское отделение Государственного банка, но так как чек был именной, то он остался неиспользованным для отряда».
Это свидетельство тем более ценно, что принадлежит оно человеку, относящемуся к Унгерну с нескрываемым восторгом. Но при мало-мальски критическом анализе с точки зрения здравого смысла оно оборачивается против барона.
Начнем с того, что в рассказе Тамарова, слишком уж литературном, есть бросающаяся в глаза неточность.
В действительности всего во время Февральской революции русский морской офицерский корпус на Балтике понес следующие потери: к 15 марта в Гельсингфорсе были убиты 45 флотских офицеров, в Кронштадте – 24, в Ревеле – 5 и в Петрограде – 2. Кроме того, в Кронштадте были убиты 12 офицеров сухопутного гарнизона. Еще четверо офицеров Балтийского флота покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, жертвами разгула матросской стихии стали 103 человека, из них в Гельсингфорсе – 45. Таким образом, Кудряшев при всем желании не мог утопить в проруби в десять раз больше офицеров, чем их было убито на самом деле. Скорее всего, эту цифру и весь эпизод с пьяным признанием Кудряшева придумал Тамаров, чтобы оправдать убийство «комиссара» Унгерном.
Но был ли Кудряшев (если Тамаров правильно называет его фамилию) «комиссаром» и вообще важным советским сановником? Помощник наркома по морским делам, по тогдашней терминологии, – это заместитель министра. Такого ранга большевистские чиновники без охраны по железным дорогам в принципе не ездили, тем более – в первые послереволюционные месяцы «триумфального шествия Советской власти». Комиссара посылали с отрядом – чтобы эту самую власть установить, если местные жители не проявят к ней сочувствия. И уж, понятно, такого ранга «комиссара» не послали бы во Владивосток принимать какие-то материалы или технику, закупленные для флота и, по всей видимости, доставленные во Владивосток морем. Для этой цели не годился и простой матрос, а нужен был специалист. Так что несчастный Кудряшев, скорее всего, был либо морским офицером, либо чиновником, либо инженером, и компанию водил соответствующую – с подполковником, интендантским чиновником и харбинским коммерсантом. Единственным же его преступлением, за которое он и был расстрелян, было наличие крупной суммы денег, которой он должен был расплатиться во Владивостоке за полученные грузы. Эти деньги понадобились Семенову и Унгерну для формирования отряда. Попутчики же Кудряшева отделались поркой – в сущности, только за то, что вместе с ним пили шампанское.
Если уж Унгерн без всякого разбирательства расстрелял такого сомнительного большевика, как Кудряшев, то уж Семенов вряд ли оставил в живых пойманных им большевистских агитаторов на станции Маньчжурия.
В Маньчжурии Семенов стал формировать Особый маньчжурский отряд. Унгерна он назначил комендантом станции Хайлар, приказав привести в порядок расквартированные там пехотные части Железнодорожной бригады и конные части корпуса Пограничной стражи. По мнению Семенова, большевистская агитация разложила не только солдат, но и большинство офицеров хайларского гарнизона. Атаман вспоминал: «Назначение барона Унгерна комендантом города было встречено упорным сопротивлением, чуть ли не полным бойкотом со стороны офицерского состава, не желавшего подчиниться вновь назначенному коменданту города. Небольшая часть офицеров, понимавшая обстановку и готовая помочь барону, встретила противодействие со стороны старой комендатуры, подыгрывавшейся под настроения распущенной солдатской массы. Одним из выдающихся офицеров местного гарнизона являлся штабс-ротмистр Межак; он не только не поддался разлагающему влиянию большевизма, но сумел сохранить свою сотню, единственную часть в Хайларе, имевшую в то время воинский облик. Штабс-ротмистр Межак со своей сотней добровольно подчинился барону и предоставл себя в полное его распоряжение.
В середине января 1918 года я получил от барона Унгерна донесение о необходимости принятия решительных мер в отношении преступного поведения некоторых офицеров гарнизона. В связи с этим я вынужден был поехать в Хайлар, чтобы согласовать вопрос с монгольскими властями. Вопрос был быстро разрешен, и ночью я решил произвести разоружение старого хайларского гарнизона, несмотря на то, что в нашем распоряжении находился только наскоро сформированный дивизион Монголо-бурятского полка, укомплектованный баргутами. Мы имели основание также рассчитывать на содействие конной сотни штабс-ротмистра Межака.
Было установлено, что в день предположенного разоружения комитет гарнизона должен был иметь заседание около 11 часов вечера. Это время мы и решили использовать для разоружения казарм. Численность гарнизона достигала 800 штыков, мы имели 250 конных баргут и одну сотню штабс-ротмистра Межака. Здесь уже наша уверенность в успехе была полной, не то, что было 19 декабря на ст. Маньчжурия, когда мы в числе 7 человек разоружили 1500 человек.