Разоружение было произведено бароном Унгерном в течение не более двух часов времени настолько безболезненно, что гарнизонный комитет, заседавший в это время, даже не подозревал о случившемся. Разоруженные наутро следующего дня были эвакуированы через станцию Маньчжурия в глубь России».
Эти операции по разоружению пробольшевистски настроенных частей русской армии в то время большой сложности не представляли. Солдатам надоела война, они хотели быстрее вернуться домой, и им в принципе было все равно, кому сдавать оружие. Они были только рады тому, что их отправляют домой. Тем не менее в энергии и сообразительности Семенову с Унгерном в данном случае не откажешь, причем, если верить мемуарам Семенова, главную роль в успехе всех операций по разоружению играл именно он, Семенов, а Унгерн был, так сказать, рядом, на подхвате. Впрочем, всем мемуаристам свойственно преувеличивать собственное значение для истории, а Унгерн мемуаров не оставил.
Семенов вскоре отправил Унгерна занять еще одну станцию КВЖД, Бухэду, где стоял китайский гарнизон. Начальник гарнизона позвал Унгерна на обед, и, пока барон обедал, 150 бывших с ним баргутов китайцы разоружили, а самого Унгерна арестовали. Для их освобождения Семенов применил не раз уже удававшийся трюк с пустым эшелоном, где будто бы располагается его до зубов вооруженный монголо-бурятский полк. На этот раз он взял два товарных вагона и платформу, которую с помощью бревна и обозной двуколки закамуфлировал под артиллерийскую площадку бронепоезда. Начальнику китайского гарнизона Семенов послал телеграмму, где потребовал немедленно освободить Унгерна и его людей и вернуть им оружие, грозя в противном случае разнести станцию артиллерийским огнем. Два часа спустя, увидев подходящий к Бухэду «броневик», китайцы освободили семеновцев и вернули им оружие. Инцидент решено было считать недоразумением. Но Унгерн решил, что китайский гарнизон слишком велик, и оставаться в Бухэду опасно. Поэтому он вернулся в Хайлар.
Вот еще одна зарисовка деятельности Особого маньчжурского отряда на ранней стадии его формирования. Вольноопределяющийся 1-го разряда и бывший земгусар Борис Николаевич Волков, участвовавший в антибольшевистском восстании юнкеров и казаков в Иркутске в начале 1918 года вместе с уцелевшими участниками восстания с эшелоном сербского корпуса прибыл в Маньчжурию, где Семенов формировал Особый маньчжурский отряд. В своих неопубликованных мемуарах «Призванный в рай» Волков, в эмиграции ставший известным поэтом, писал: «Тяжелое впечатление произвела на меня станция Маньчжурия, находящаяся в 20 милях от русско-китайской границы, на китайской стороне. Нестерпимо холодный ветер, заметая ее пустынный перрон, бил в лицо колючим снегом и песком. Говорили, что этот песок принесен ветром, через монгольские степи, из гобийских пустынь.
Еще более тяжелое впечатление произвел формировавшийся здесь отряд Атамана. Противу всем слухам, отряд насчитывал не более двухсот человек, и оказалось, что влил в него значительные силы наш поезд. Присоединилось немало сербов-солдат, на дезертирство которых их прямое начальство смотрело сквозь пальцы. И немало русских юнкеров и офицеров, скрывавшихся, как и я, в сербских вагонах, и внезапно появившихся в «атаманской зоне» на Божий свет… Несомненно, в отряде имелись идейные люди, и излишне подчеркнутая «театральная» дисциплина: вытягивание, козыряние, звон шпор. Но чувствовалось, что царит дух беззакония и насилия, нет настоящей внутренней дисциплины… Объемистые шаровары, громадные, лохматые папахи, нагайки… Скорее на банду походил отряд.
В станционном зале я встретил юнкера, знакомого по иркутским боям. Это был высокий, стройный юноша. Дубленый полушубок, раскрытый меховыми отворотами на груди, туго стянутый в талии ремнями. На ремне в кобуре кольт. На кисти руки нагайка. Шаровары, сапоги. Папаха пушистым мехом окаймляет молодое, безусое, розовое от натурального румянца и мороза лицо. Как другие, он молодцевато вытягивался, щелкал шпорами, козырял… Мы решили напиться вместе чаю. Мой приятель рассказал мне о знаменитом «ответе» Атамана Семенова. На предложение большевиков сложить оружие Атаман велел отправить в подарок в Забайкалье запломбированный вагон. Когда в Чите вагон открыли, в нем оказались обмерзлые трупы расстрелянных членов Маньчжурского Совета.
По мнению юнкера, этим «ответом» Атаман окончательно сжигал за собой корабли. Ответ являлся доказательством решительности и намерения драться против большевиков до конца… Мне почему-то припомнилась картина Репина… Запорожцы пишут письмо турецкому султану… Это был «ответ», достойный тех далеких, средневековых времен.
– Кормят на «ять». Вещевое довольствие, как полагается, – продолжал юнкер. – Кроме того, уклоняющиеся все равно попадут под суд… Являлись ли вы к коменданту?
– Нет еще, – ответил я.
– Советую поторопиться. Объявлено следить за теми, кто не явится и не запишется добровольно.
– Мне говорили, – осторожно заметил я, – что в Полосе Отчуждения Китайской железной дороги формируются другие отряды.
– Да, несколько, но больше дрянь… Расхлябанность… Нет настоящих людей.
– Что вы делаете с теми, – спросил я, – кто не поступает добровольно?
– Пока что порем, – ответил юнкер (слово «порем» он выговорил с расстановкой, с особым молодцеватым ударением), и добавил: – Хотя уже многие говорят: «Таких шкурников лучше выводить в сопки на расстрел»…
Из разговора я понял, что большинство присоединилось к отряду Семенова добровольно, часть потому что, оставшись без денег, друзей и крова, – некуда было деться, были и такие, которых загнал в отряд страх. Я поблагодарил судьбу, что был счастливее других: в моей бобриковой куртке было зашито свыше десяти тысяч Керенских рублей.
Прощаясь, юнкер указал мне, где на станции я могу найти коменданта, и я обещал, что «немедленно явлюсь», но в тот же день, не говоря никому ни слова, занял место в поезде, уходящем далее – «на Восток».
Конечно, мемуары Волкова заранее писались как литературное произведение, и к степени достоверности сообщаемых им сведений надо подходить очень осторожно. Но эпизод с казнью членов Маньчжурского Совета и отправкой их тел в запломбированном вагоне выглядит правдоподобно. Семенов действительно мог таким образом объявить войну большевикам. Вероятно, близка к действительности и картина атаманского произвола в ОМО.
Тогда, в Маньчжурии, зарождалась белая «атаманщина», сыгравшая столь пагубную для антибольшевистских сил и мирного населения роль в Гражданской войне. Семенов и Унгерн были ее ярчайшими представителями. Самовластье полевых командиров, чаще всего из казаков, творивших полный произвол на подконтрольных территориях, изобретая самые дикие пытки и казни, и не подчинявшихся никаким властям, – вот что такое атаманщина. Это явление было особенно характерно на востоке России, куда попадали служить чаще всего не самые достойные представители русского офицерства. Среди населения за Уральским хребтом добрую половину составляли либо ссыльные, либо их потомки, причем большинство были сосланы отнюдь не по политическим статьям. Немало было здесь и искателей легкого богатства. Привлеченные в Сибирь золотом, алмазами и пушниной, они не останавливались ни перед чем в достижении своих целей. Многие из них впоследствии записывались в ряды новых восточных казачьих войск – Сибирского, Амурского, Забайкальского, Уссурийского, Семиреченского, которые и стали основной базой «атаманщины». В отличие от них старые казачьи войска, Уральское и Оренбургское, имели давнюю историю и традиции, в рядах уральских и оренбургских казаков было немало староверов. Именно Оренбургское и Уральское казачьи войска до конца оставались верными, сначала Комучу, затем адмиралу Колчаку, и с самых первых дней Гражданской войны несли всю тяжесть борьбы с большевиками на фронте. В это время остальные казаки восточных войск предпочитали отсиживаться в тылу, отвлекаясь лишь на борьбу с красными партизанами, которые и существовали во многом благодаря эксцессам атаманщины. Семенов так и не дал ни одного казачьего полка на Восточный фронт. А в борьбу с регулярной Красной Армией вступил только тогда, когда она вторглась на территорию Забайкалья.
В обзоре деятельности атамана Семенова, написанном в эмиграции генерал-майором Леонидом Витальевичем Вериго, бывшим начальником штаба семеновской Восточно-Сибирской отдельной армии, в частности, говорилось: «В Забайкалье первой своей штаб-квартирой Семенов избрал г. Верхнеудинск, как центр расположения бурят и ближайшие и удобные пути в Монголию… Надвигающиеся и разыгравшиеся события заставляют его перенести центр своей деятельности ближе к русской границе – в Даурию, куда прибывает с Кавказского фронта есаул барон Унгерн и урядник Бурдуковский… Формирование… так называемого Монголо-бурятского полка шло очень медленными темпами, и со дня объявления набора в полк до начала января 1918 года прибыло не более 20 человек монголов, племени харачин, бурят же было человек пять, не более.
В это самое же время Унгерн отправился в Хайлар, где начал вести работу по привлечению некоторых монгольских племен в формируемый на ст. Маньчжурия отряд. Работа по привлечению монголов сводилась, главным образом, к трате денег – разным проходимцам давались крупные суммы, но монголов отряд не видел. Заведя собственное интендантство, Унгерн начал продавать все, что было казенного в Хайларе, и, само собой разумеется, совершенно не подчиняясь Семенову…
Унгерн из Хайлара, ведя совершенно самостоятельно работу, переходит в Даурию, где и начинает совершенно самостоятельную деятельность, абсолютно не считаясь и не признавая Семенова. У Унгерна появляется Жуковский, впоследствии сыгравший у безвольного Семенова значительную роль».
Монголо-бурятский полк постепенно пополнялся людьми. К 9 января 1918 года в нем числились уже 51 офицер (почти все – русские), 3 чиновника, 300 баргутов, 80 монголов и 125 казаков, солдат и гражданских русских добровольцев. Кроме того, имелось некоторое число китайцев и военнопленных, находившихся на нестроевых должностях. В середине января в Харбин прибыл эшелон с сербской бригадой, сформированной из бывших военнопленных и военнослужащих сербской армии. Из ее состава более 300 человек во главе с подполковником Драговичем присоединились к Семенову. Удалось раздобыть два орудия, а также винтовки и боеприпасы у управляющего КВЖД генерал-лейтенанта Дмитрия Леонидовича Хорвата, летом 1918 года объявившего себя «временным Верховным правителем России», но позднее признавшего власть адмирала Александра Васильевича Колчака. Семенов также стал формировать пехотный полк, названный Семеновским, а все части под своим командованием стал называть Особым маньчжурскими отрядом. Но вскоре в Забайкалье появились эшелоны пробольшевистски настроенных солдат, возвращавшихся с развалившегося германского фронта. Эти люди были из местных и издавна враждовали с казаками и инородцами из-за земли. Разоружить их было совсем не просто. Большевики также начали вооружать рабочих Забайкалья и формировать там Красную гвардию. 11 января 1918 года Семенов поручил Унгерну с отрядом в 25 человек сделать налет на забайкальскую станцию Оловянная, чтобы разоружить тамошних красногвардейцев. Унгерн благополучно справился с задачей, изъяв 175 винтовок и 4 ящика патронов, и вернулся в Маньчжурию. Но с фронта шли и шли новые эшелоны. Оловянная опять была занята сильным отрядом большевиков с тремя орудиями. Тут на помощь Семенову пришел антибольшевистски настроенный 1-й Читинский казачий полк, занявший Читу и разоруживший красногвардейские отряды. Однако другая часть казаков, в частности, из состава 1-го Аргунского и 2-го Читинского полков, напротив, приняла сторону большевиков. Подошли новые эшелоны, и к концу февраля сем