еновский отряд вынужден был оставить Даурию и другие станции и отступить в Маньчжурию, удержав лишь небольшой плацдарм на российской стороне границы, в районе реки Онон. В апреле 1918 года ОМО насчитывал 5–6 тыс. человек и состоял из пяти полков. Монголо-бурятский полк был сформирован в основном из забайкальских казаков и офицеров-добровольцев, а также небольшого числа бурят. Два других конных полка состояли из монголов-харачинов. Были и два пехотных полка – 1-й Семеновский и 2-й Маньчжурский. В пехотных частях преобладали китайцы.
Семенов особо отмечает, что китайцы его отряда порой выказывали хорошие боевые качества. Так, при атаке станции Борзя один китайский батальон, следуя за выдвинутой вперед батареей из двух французских пушек, открывших огонь с расстояния не более 1000 шагов от противника, воодушевленный успешной артподготовкой, выбил со станции превосходящие силы неприятеля и захватил богатые трофеи. По поводу же монгольских частей Григорий Михайлович заметил: «Что касается монгол, то боевые качества их имеют своеобразные свойства. Порыв их должен быть всегда использован немедленно, пассивность приводит к дезорганизации и к параличу на долгое время их боевого воодушевления». С этим позднее пришлось столкнуться Унгерну во время похода в Монголию, когда после изгнания из страны китайских войск в боевых действиях, перед походом на север, возникла долгая пауза, которая, среди прочего, негативно сказалась на боеспособности монгольских частей.
Обратил внимание Семенов и на напряженные, мягко говоря, отношения между китайцами и монголами. По этому поводу он писал в мемуарах: «В период развертывания Монголо-бурятского полка и дальнейшего формирования частей отряда я до конца придерживался принципа национализации частей своей армии и всегда находил и нахожу теперь, что это наиболее правильное решение, принимая во внимание разноплеменность состава бойцов, их различное воспитание и понимание дисциплины, вытекающие из того обстоятельства, что они принадлежали к разным народам и даже государствам. Я считал, что к такой разноплеменной армии совершенно невозможно подходить с общей меркой психологической и политической оценки частей, ее составляющих, и последующие события доказали полную мою правоту. В обстановке гражданской войны однородные по племенному составу воинские части имели более крепкую воинскую спайку; крупные же войсковые соединения из частей разных национальностей давали гарантию безопасности от политического развала одновременно всех вооруженных сил.
Такая организация давала возможность использовать национальный антагонизм, существовавший издавна между монголами и китайцами; также соревнование между казаками-добровольцами, с одной стороны, и кадетами и гимназистами, с другой; в то же время соревнование между русскими и татарами и пр. … В ОМО же, в состав которого входили добровольцы не менее десяти национальностей, роль начальника усложнялась отсутствием единого языка.
Солдаты-китайцы понимали только по-китайски, монголы – по-монгольски, сербы и японцы имели своих доблестных офицеров, и с ними вопрос управления был легок (к тому же подавляющее большинство сербов в той или иной степени знали русский язык. – Б. С.). Также легко разрешен был вопрос и с корейцами, которые составляли рабочую роту под командой своего офицера. Другое дело было с китайцами и монголами, у которых не было своих офицеров, в подлинном значении этого слова. Поставить же русских офицеров было невозможно из-за отсутствия общего языка. Из этого положения я вышел путем назначения двойного командного состава. Этим сохранялся авторитет китайских офицеров и получалась гарантия боеспособности части. При двойном командном составе монгольских и китайских частей пришлось особо регламентировать права и обязанности такого командного состава; русские офицеры были начальниками только в бою; в казарме же их роль сводилась к положению инструкторов по строевой и тактической подготовке частей. Местный же командный состав этих инородческих частей ведал внутренним порядком в обстановке казарменно-барачной жизни, но под инструктажем русских офицеров. На практике подобная комбинация дала прекрасные результаты.
Под командой русских офицеров китайские части в бою были неузнаваемы: доблесть их временами поражала очевидцев; но при своем национальном командном составе китайцы были плохими бойцами – причины крылись в отсутствии доверия к боевым качествам своих родичей-руководителей».
Проще говоря, национальный принцип Семенов использовал таким образом, что бунт одних национальных частей он подавлял с помощью других. Китайцев можно было использовать против монголов, монголов – против русских и т. д. Тот же принцип применял и Унгерн в Монголии, когда его войско стало особенно пестрым. Для уничтожения взбунтовавшейся Офицерской сотни он использовал монголов, против японцев – тибетцев, против китайцев – русских и т. д. В письме Семенову от 27 июня 1918 года Унгерн вообще предлагал Семенову, что «надо стремиться, чтобы китайские войска на твоей службе воевали с большевиками, а маньчжуры, и харачины, и торгоуты – с Китаем. Комбинация эта должна выгодна быть и для Японии». Однако вплоть до похода Унгерна в Монголию до прямых столкновений семеновских частей с китайцами не доходило. Атаман понимал свою зависимость от снабжения по КВЖД и стремился ладить с китайцами. Ситуация изменилась лишь тогда, когда Семенов и Унгерн решили отступить с войсками в Монголию. Теперь уже можно было позволить себе воевать против китайцев в расчете утвердить в Пекине маньчжурскую династию. Тем более что снабжение из Маньчжурии все-таки можно было получать, используя вражду различных группировок китайских милитаристов.
Ситуация изменилась в лучшую для семеновцев сторону после восстания по всей трассе Транссиба эвакуировавшегося во Владивосток Чехословацкого корпуса, формировавшегося царским и Временным правительством из военнопленных. Это восстание вспыхнуло 25 мая 1918 года. Чехословацкие легионы сравнительно легко разбили хотя и многочисленные, но плохо организованные красногвардейские отряды в Поволжье, Сибири и на Урале. С помощью чехов семеновцы смогли занять Забайкалье и в начале октября освободить от красных столицу Забайкальского казачьего войска Читу.
Осенью 1918 года Семенов стал походным атаманом Забайкальского, Уссурийского и Амурского казачьих войск. ОМО был развернут в Особую маньчжурскую дивизию. Как командующий самостоятельного фронта борьбы против большевиков, Семенов присвоил себе права командующего отдельной армией, а также высшую гражданскую власть в Забайкалье. Хотя он и издавал распоряжения с оговоркой: «Условно, впредь до утверждения законной Всероссийской властью», но реально считаться с этой властью, будь то Сибирское правительство, правительсиво Директории в Омске или правительство Верховного правителя России адмирала Колчака, не собирался. Признав формально, после длительного конфликта, который чуть было не вылился в вооруженное противостояние колчаковцев и семеновцев, власть Верховного правителя России, Семенов фактически остался самовластным хозяином Забайкалья, не дав ни одной сотни казаков на главный, Поволжско-Уральский фронт и ограничиваясь борьбой с ушедшими в тайгу остатками красногвардейских отрядов, вплоть до 1920 года не представлявших собой серьезной боевой силы. В Забайкалье Семенов был царь, Бог и воинский начальник. На двери его штаба висело объявление: «Без доклада не входить – выпорю».
Тут стоит оговориться, что вице-адмирал Российского императорского флота Александр Васильевич Колчак, уже в Омске произведенный в полные адмиралы, был прекрасным военно-морским специалистом, одним из лучших в мире знатоков минного дела, известным полярным исследователем и просто благородным и приятным в общении человеком. Но вот беда: он был никаким политиком и ни черта не понимал в сухопутной войне, в принципах формирования армии. К тому же Колчак не был сколько-нибудь известен в Сибири и на Дальнем Востоке, имел весьма смутное представление об основных проблемах этих регионов. Положение усугублялось тем, что Александр Васильевич был человеком рефлексивным, долго колебался в выборе того или иного решения и легко поддавался влиянию своего окружения. Все эти личные качества Верховного правителя, наряду с общими политическими причинами, способствовали краху белого движения на востоке России. Вдохновить народ грядущей передачей власти Учредительному собранию, которое только и займется решением аграрного, национального и иных наболевших вопросов, не было никаких шансов. Поэтому белым нечего было противопоставить и популистской пропаганде большевиков.
Л.В. Вериго, хорошо знавший Семенова, так его характеризует: «По натуре – человек в высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактеный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо – к авантюрам, и честолюбив.
Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях, его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжений, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.
Склонность к суеверию заставляла его всегда возиться с разными гадалками, ворожеями и ламами (буддистские священники) и в этом сказалось влияние Унгерна, с которым он дружил еще будучи в полку.
Крайне женолюбивый, Семенов всегда сходился с какой-либо женщиной, а при своем безволии всегда был под ее влиянием. Особенно это ярко сказалось при его совместной жизни с так называемой Машей-цыганкой. Неизвестно, кто такая Маша; обладая незаурядной наружностью, произвела на Семенова неизгладимое впечатление, и как человека, не обладавшего качествами мужчины, могущего нравиться женщинам, заставляла его относиться к ней с большим подозрением в верности, что порождало иногда дикие выходки и угодливость перед ней. Впрочем, такое недоверие к Маше было вполне естественным по ее прошлому. Естественно, боясь потерять ее, он исполнял ее малейшие капризы, а окружавшие его почти всегда случайные люди пользовались этим влиянием, в свою очередь угождая Маше.