Маша терпеть не могла только двух людей около Семенова – это Афанасьева и Вериго, которые, между прочим, многим обязаны ей, что были удалены от должностей. Маша всегда говорила, что Вериго и Афанасьев держат в руках атамана. Однако угодливое и пресмыкающееся отношение перед Машей не останавливало Семенова перед случайными связями в ее отсутствие. Так произошел и окончательный разрыв Семенова с Машей. Во время ее последнего, довольно продолжительного отсутствия Семенов хотел сойтись с одной машинисткой из его личной канцелярии, но девушка оказалась неглупой и на связь не пошла, зная хорошо, что если вернется Маша, то она останется не при чем, а потому предложила Семенову жениться. Влюбчивый и женолюбивый Семенов женился на ней, и теперь это его законная жена. Девушка с характером, всецело забрала его в руки и вертит им как угодно, что чрезвычайно легко при полном безволии Семенова.
Разница между Машей и теперешней женой Семенова заключается в том, что Маша, при всем своем беспокойстве, взбалмошном характере, своей нравственной испорченности, была добрым человеком, тогда как новая жена Семенова, гордая, самолюбивая, чрезвычайно мстительная и злая. Таким образом, окруженный, с одной стороны – женщинами, случайными людьми, иногда гадалками и просто всевозможными авантюристами, а иногда – просто жуликами, Семенов, при своем безволии, был игрушкой в руках всех этих господ. Все более сильное, с характером, волевое убиралось с дороги, если не путем простого наговора, то какими-либо другими путями».
Другой мемуарист, священник отец Филофей, сообщает, что Машка в действительности была иркутская еврейка Розенфельд, позднее крестившаяся в православие под именем Марии Михайловны. В молодости она якобы сбежала из дома, занялась проституцией, а затем стала певицей в кафе-шантане. Она выдавала себя за дочь тамбовского крестьянина и жену вице-губернатора Тамбова. Достоверность сообщаемых Филофеем сведений проверить невозможно.
Неспособность семеновских войск подавить восстание в Иркутске, где 7 февраля 1920 года был расстрелян адмирал Колчак, еще более осложнила положение войск Семенова. В декабре 1919 года он был назначен «Верховным Главнокомандующим всеми вооруженными силами и походным атаманом Дальневосточных казачьих войск Российской восточной окраины». 2 марта 1920 года части Красной Армии при поддержке красных партизан взяли Верхнеудинск. Семенов, лишенный японской поддержки, отступил к Чите.
В конце февраля 1920 года в Забайкалье появились остатки колчаковских войск, проделавших сибирский Ледяной поход. Их вождь генерал-лейтенант В.О. Каппель умер во время похода. Сменивший его генерал-майор С.Н. Войцеховский предпочел перейти на службу в чехословацкую армию, так как рассорился с атаманом Семеновым, и покинул Россию вместе с Чехословацким корпусом. Сменивший Войцеховского во главе каппелевцев генерал-лейтенант Н.А. Лохвицкий предложил влить новоприбывших в семеновские части. Семенов согласился и включил все казачьи части каппелевцев в состав 1-го корпуса своей армии, а остатки 1-й кавалерийской дивизии Сибирской армии влил в состав Особой маньчжурской дивизии, назначив начальником дивизии пришедшего с капеллевцами генерал-лейтенанта В.А. Кислицына. Пехотные же части каппелевцев образовали 3-й стрелковый корпус под командованием В.М. Молчанова, произведенного Семеновым в генерал-лейтенанты. Но Лохвицкий также не ужился с атаманом, причем одной из причин конфликта стал Унгерн. Семенов вспоминал: «…Генерал Лохвицкий потребовал от меня удаления из армии генерала барона Унгерна, поставив вопрос так: или он, Лохвицкий, или барон. Я предложил Лохвицкому поехать в отпуск и сдать армию командиру 2-го корпуса генерал-лейтенанту Вержбицкому. Генерал Вержбицкий не принял решительных мер против интриганов, и искусственно раздуваемая в армии рознь между «каппелевцами» и «семеновцами» не прекратилась при нем».
3 августа 1920 года военный министр Японии Г. Танака секретной телеграммой официально известил Семенова: «Японское правительство не считает Вас достаточно сильным для того, чтобы Вы могли достичь великой цели, которая обеспечит японскому народу великую будущность. Ваше влияние на русский народ с каждым днем слабеет, и все сильнее ощущается ненависть к Вам народа, который нашу политику не поддерживает». Под «великой целью» подразумевалось создание Великомонгольского государства, в котором Семенов фактически был бы военным диктатором. Японцы всегда были крайне скептически настроены относительно жизнеспособности такого государства. В связи с этим заверения Танаки о стремлении сохранить «дружественные отношения» между Семеновым и Японией остались пустым звуком. Японское правительство не верило, что Семенов сможет противостоять Красной Армии без непосредственного участия японских войск. А ввязываться в военный конфликт с Советской Россией Япония в том момент не собиралась.
Атаман Семенов вспоминал: «Фактическая обстановка после падения Омска и разгрома сибирской армии, как внешняя, лишившая меня возможности иметь необходимое для борьбы снабжение, так и внутренняя, не оставляли никаких иллюзий в отношении возможности продолжения борьбы в Забайкалье. Необходимо было решить, что делать: или продолжать сопротивление наступавшим красным в Забайкалье, или искать новую базу.
Все наличные данные и обстоятельства были мною тщательно взвешены и привели меня к решению уйти в Монголию, в Ургу, где я имел уже достигнутое взаимопонимание с правительством Богдо-хутухты, несмотря на все препятствия, которые чинились мне при этом представителями старой дипломатии, оставшимися на местах прежней своей службы и пользовавшимися еще некоторым влиянием в силу прежнего своего служебного положения…
Мое решение перенести борьбу с большевиками на территорию Монголии подкреплялось еще тем обстоятельством, что с эвакуацией чехов из Сибири материальная помощь национальному движению была полностью прекращена, а передача чехами российского золотого запаса большевикам ставила это движение в совершенно безвыходное в смысле его финансирования положение. Кроме того, у себя в тылу я имел опасного врага в лице китайского империализма, возросшего в Маньчжурии под эгидой маршала Чжан Цзо-лина. Для противодействия его политике в Маньчжурии, мне пришлось вступить в особые отношения с некоторыми из подчиненных ему генералов, среди которых я нашел горячих сторонников моей идеологии в вопросах борьбы с коммунизмом и реставрации монархии в Китае. Уже тогда, в 1919–1920 гг., многие из передовых маньчжур понимали, что восстановление императорской власти в Китае является единственной возможностью благополучно ликвидировать тот хаос, который когда-то заварил д-р Сунь Ят-сен и с которым китайцы до сего времени не могут ничего поделать (Семенов писал свои мемуары в 1936–1938 годах. – Б. С.)…
Итак, невозможность продолжать борьбу на родине, вследствие отсутствия поддержки со стороны уставшего от войны населения, вследствие прекращения возможности иметь нужные для борьбы ресурсы, наконец, вследствие необеспеченности коммуникации по КВЖД, поставила меня перед необходимостью перемещения базы борьбы с Коминтерном с российской территории в Монголию.
Кадр монгольской армии в Забайкалье мною уже был создан и состоял из Азиатского корпуса под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна (возможно, Семенов произвел Унгерна в генерал-лейтенанты после взятия Урги, так как в приказе от 2 марта 1921 года сам барон еще подписывается как генерал-майор. – Б. С.). Был также заготовлен некоторый запас вооружения для развертывания новых формирований в Монголии. Все работы по подготовке Азиатского корпуса к походу в Монголию пришлось держать в строгой тайне, и о задуманном мною плане знал ограниченный и особо доверенный круг лиц.
Идею этого движения полностью разделял духовный глава Внутренней Монголии Богдо Наинчи-хутухта, который агитировал среди монголов за поддержку моего плана. Впоследствии китайцы жестоко отплатили ему за эту поддержку: будучи обманным образом завлечен китайцами к себе, он был расстрелян ими без всякого суда. В осуществлении моего плана близкое участие принимал и представитель княжества Хамба, который одновременно являлся и посланцем ко мне Далай-ламы, а со многими прочими представителями теократической власти в Монголии, Тибете и Синьцзяне было достигнуто взаимное понимание.
Самое трудное было обеспечение финансовой базы похода и существования корпуса в Монголии в первое время, до занятия им Калгана. С занятием этого пункта монголами мы включили в наше движение крупные китайские группировки, имевшие своей целью реставрацию монархического строя в Китае. Монголия же должна была приобрести полную политическую самостоятельность и искать союза с Китайской империей для совместной с нами борьбы с Коминтерном. В финансовом отношении Азиатский корпус был снабжен, конечно, недостаточно, но я не мог отпустить в распоряжение барона Унгерна более семи миллионов золотых рублей.
Обстановка последних дней моего пребывания в Забайкалье была настолько тяжела, что предполагаемое движение Азиатского корпуса необходимо было скрывать не только от красных, но и от штаба армии (где, кстати сказать, после объединения армии преобладали колчаковцы, панмонгольскую идею никогда не поддерживавшие. – Б. С.). Тем не менее удалось сделать все, что было возможно, при ограниченных наших ресурсах и при тех труднопреодолимых пространствах, которые отделяли нас от руководящих центров ламаистских владык, с сохранением полной тайны. В интересах той же маскировки истинных целей движения после выхода последних частей корпуса из пограничного района Акша-Кыра я объявил о бунте Азиатского конного корпуса, командир которого барон Унгерн вышел из подчинения командованию армии и самовольно увел корпус в неизвестном направлении…
После выступления Азиатского корпуса и занятия им Урги (на самом деле речь идет о первых, неудачных атаках города. – Б. С.) я стал подготовляться к походу вслед за ним. Для этого необходимо было по возможности безболезненно вывести из боя части 1-го корпуса генерала Мациевского, которые составляли казачьи полки и полки моего старого особого Маньчжурского отряда. Постепенно я начал стягивать их к границам Маньчжурии, чтобы впоследствии их можно было легко перебросить в район Хайлара, где к ним должны были присоединиться китайские части генерала Чжан Кун Ю для того, чтобы совместно двинуться на Ургу. Одновременно части Сибирской Армии должны были эвакуироваться в Приморье. К 20 ноября я должен был вывести армию на маньчжурскую территорию и надолго проститься с родным мне Забайкальем.