Однако в последний момент обстановка сложилась так, что мне внезапно пришлось изменить свой план. Я вынужден был отказаться от намерения идти в Монголию и принял решение перебросить свою ставку и всю армию целиком в Приморье. В Приморье, как я точно знал, находились на складах свыше шестидесяти тысяч винтовок с большим количеством патронов к ним, а также предметы воинского снаряжения и обмундирования. Все это могло быть использовано для нужд Дальневосточной армии.
Приняв это решение, я должен был немедленно известить барона Унгерна и генерала Чжан Куню об изменении принятого нами плана и о внесении вытекающих из этого корректив в выполнение намеченных операций. Кроме того, я инструктировал барона, каким образом ему следовало поддерживать добрые отношения с монголами, чтобы не оттолкнуть их от себя и тем самым не провалить всей намеченной кампании».
Атаман Семенов в мемуарах писал, что около 20 ноября 1920 года отправил к Унгерну посланца с донесением, что он, Семенов, отказывается от первоначального плана идти со своими войсками в Монголию вслед за Азиатской дивизией, а будет отступать в Маньчжурию, чтобы затем перебраться в Приморье.
На допросе у красных Унгерн как будто опроверг эту версию Семенова. Барон утверждал, что, «начав свои действия под Даурией… отошел от нее под давлением партизанских частей Лебедева. После отхода от Даурии имел намерение через Акшу пройти в район Хингана, где и вести борьбу против партизан. Узнав же, что Семенов из Читы «вылетел», решил по этому плану не действовать, тем более что имевшиеся в его отряде пушки вследствие гористой местности в этом районе пройти не могли».
Получалось, что весь поход в Монголию был чистой импровизацией, а не следствием заранее подготовленного плана. Дескать, Азиатская дивизия сначала двинулась на Акшу, чтобы ударить в тыл красным, наступающим на Читу, но, узнав, что Чита Семеновым уже оставлена, решил пойти в Монголию.
В мемуарах Семенов не объясняет толком, почему он не смог последовать за Унгерном в Монголию. Можно только предположить, что дело тут было в позиции Японии. Создавать Великую Монголию без помощи какой-либо из великих держав Унгерн и Семенов не могли. Единственной державой, поддерживающей панмонгольскую идею в тот момент, была Япония. Очевидно, тут и кроется разгадка, почему Семенов вдруг решил идти не в Монголию, а в Приморье, где еще оставались японские войска. По всей вероятности, в Токио решили, что сейчас не время втягиваться в монгольскую авантюру, которая вызовет противодействие других великих держав и для которой сейчас у Японии нет достаточно сил и средств (нескольких тысяч семеновско-унгерновских казаков и бурят для этого было явно недостаточно). Поэтому японцы предложили Унгерну идти в Приморье, где пытались создать последний буфер между Советской Россией и Японией. И от этого предложения атаман не смог отказаться.
А может быть, все объясняется тем, что с силой воли у атамана Семенова, в отличие от Унгерна, были большие проблемы? Атаман мог в последний момент просто испугаться идти в Монголию, навстречу неизвестности, и предпочел более спокойную Маньчжурию с перспективой поставить под свой контроль Приморье с его богатыми складами вооружения и снабжения.
По утверждению бывшего агента правительства Колчака в Монголии Бориса Николаевича Волкова, в дальнейшем – известного в кругах русской эмиграции в Америке поэта, «атаман Семенов и его бурятские сторонники хотели образовать Великое Монгольское государство, в которое должны были войти все те области Китая и России, где население говорило на монгольских наречиях. Предполагалось, что в это государство могут войти Монголия, Внешняя и Внутренняя, Барга и часть русского Забайкалья. На станции Даурия Забайкальской железной дороги, где была резиденция барона Унгерна, было образовано временное правительство будущего Монгольского государства. Правительство возглавлял некто Нейсэ-гэгэн, живой бог одного из монастырей Внутренней Монголии; в состав его входило и несколько выдающихся русских бурят. В качестве вооруженной силы правительство это могло располагать так называемой Азиатской конной дивизией атамана Семенова, состоявшей из конных полков, сформированных – один из внутренних монголов (харачинов), и два – из баргутов и бурят».
Волков достаточно скептически оценивал как боевые качества монголов, так и возможность создания ими действительно самостоятельного государства, которому все равно суждено было бы быть в зависимости от кого-либо из соседей-гигантов, России или Китая. Но зависимость от России, пусть даже от советской, он считал все же предпочтительной, поскольку она спасала страну от массовой иноземной (в данном случае – китайской) колонизации. Здесь он был прав. В дальнейшем во Внутреннюю Монголию, оставшуюся в составе Китая, началась массовая иммиграция китайцев из внутренних районов Китая. Одновременно представителям немногочисленной монгольской интеллигенции уже в коммунистическом Китае предлагались выгодные места работы в собственно китайских провинциях. В результате сейчас монголы во Внутренней Монголии составляют меньшинство населения. Наверняка такая же судьба ждала бы и Внешнюю Монголию, останься она в составе Китая.
В монгольских делах Бориса Волкова можно было считать экспертом. В конце мая 1919 года он отправился в качестве агента (представителя) Омского правительства в Ургу для сбора информации о поддерживаемом Японией панмонгольском движении. Перед отъездом в Монголию 25 апреля 1919 года он получил в Иркутске освобождение от воинской службы по состоянию здоровья. Волков также неоднократно бывал в 1918 и в начале 1919 года в Урге, где, очевидно, и познакомился с семейством Витте. А уже 29 апреля 1919 года в Иркутске Волков женился на Елене Петровне Витте, дочери российского императорского советника при монгольском правительстве барона Петра Александровича Витте, двоюродного брата знаменитого царского премьера, творца Октябрьского манифеста и Портсмутского мира, графа Сергея Юльевича Витте.
По своим политическим взглядам Волков, согласно его собственному признанию, был близок к кадетам, да и барон Петр Александрович Витте слыл либералом. Кстати сказать, выбраться из Монголии барону не удалось. Осенью 1921 года он попал в плен к красным, которые, однако, репрессировать его не стали, а, оставив некоторое время поработать при красномонгольском правительстве, отправили в его бывшее имение в Ростовской области заниматься агрономией, причем барону удалось создать образцовое хозяйство. Ведь по образованию Петр Александрович был агроном. 20 июля 1922 года он писал И.М. Майскому, бывшему колчаковскому министру, ставшему председателем Сибирского Госплана, а затем – заведующим отделом печати НКИД: «В конце концов я, за отсутствием обвинительного материала, 19/VI был освобожден Сиб[ирским] п[редствительст] вом ГПУ. Немедленно вслед за тем я возбудил перед ГПУ вопрос о моем возращении в Монголию, куда меня влечет перспектива восстановить часть утраченных материалов экспедиции обследования Монголии и продолжить мои работы по исследованию лошадного скотоводства, пастбищ Монголии и намечению наиболее легкого эволюционного перехода к более продуктивному скотоводству и использованию пастбищ Монголии». Однако в Москве не рискнули оставлять барона в Монголии: вероятно, опасаясь, что оттуда он легко может сбежать в Китай.
Брак с Е.П. Витте, заключенный не без явного политического расчета, открыл Волкову в Урге доступ к самым значительным монгольским чиновникам и самым видным представителям русской колонии, так как Витте в Урге был чрезвычайно популярен. Он в 1915–1916 годах возглавлял первую русско-монгольскую экспедицию по обследованию Монголии, а также был первым управляющим государственными имуществами Внешней Монголии. Он предложил план реформ, призванный способствовать созданию в Монголии современного государства.
В Урге Волков должен был противодействовать японской интриге по поощрению панмонгольского движения, поддерживавшегося также атаманом Семеновым. Целью этого движения, как мы помним, было создание обширного Монгольского государства в составе Забайкалья, Внешней и Внутренней Монголии, а также, если обстоятельства позволят, Маньчжурии и Тибета. Это – «Центральноазиатское королевство всех монгол» мыслилось под протекторатом Японии. Впоследствии, в начале 30-х годов, этот проект был частично реализован Японией с созданием из Маньчжурии и Внутренней Монголии марионеточного государства Маньчжоу-Го во главе с последним представителем династии Цин императором Пу И. Правительство Колчака, боровшееся за «единую и неделимую Россию», видело в этом проекте безусловное нарушение этого принципа, так как предполагалось отторгнуть от России Забайкалье.
Барон Унгерн, выступая в поход на север, направил к атаману Семенову полковника Ивановского с просьбой, чтобы атаман поддержал наступление Азиатской дивизии действиями своих сил. Тогда появлялись хоть какие-то шансы на то, что удастся установить на какое-то время контроль пусть над частью Дальнего Востока. Но Семенову, из-за того, что командиры бывшей Сибирской армии (колчаковцы) отказались ему подчиняться, не удалось открыть новый фронт против красных в Приморье ни до конца 1920 года, как он это планировал первоначально, ни позднее. Атаман прибыл в Порт-Артур, где начал готовиться к перевороту в Приморье. Он вспоминал: «Этим актом открытого неповиновения мне генералы Сибирской армии заставили меня отказаться от попытки произвести немедленный переворот во Владивостоке и воссоздать противокоммунистический фронт в Приморье… Таким образом, план образования национальной государственности в Приморье был сорван. Мало того, было затруднено мое дальнейшее пребывание на Приморской территории, так как я получил определенный совет покинуть Приморскую область, дабы не служить причиной возможных столкновений между частями армии, причем мне было дано понять довольно ясно, что в случае отказа моего выехать из Приморья верные мне части Дальневосточной армии и их семьи не будут впущены туда из Пограничной, что обрекло бы их на голод и распыление. Хуже всего было то, что я не мог вернуться и к реализации моего первоначального плана Монгольского похода, ибо части 1-го корпуса, предназначенные к участию в экспедиции, находились уже на станции Пограничная и вернуть их обратно в Хайлар не представлялось возможным из-за отсутствия средств (все перевозки по КВЖД совершались за наличный расчет в золоте) и невозможности вновь их вооружить, так как при переходе границы все наше оружие было сдано китайцам…