Наиболее ценны мемуары Волкова в той части, где он описывает происходящее в Урге. Здесь он дает, может быть, самые яркие картины зверств унгерновцев и разоблачает миф о рыцарстве барона. Также заслуживают внимания рассуждения Волкова о том, что полководческие способности барона были сильно преувеличены, что подкрепляется анализом проведенных бароном операций. Здесь Волкову, кстати сказать, значительно помог полковник Торновский, сообщивший данные о северном походе.
Вопрос о возможности ввода советских войск в Монголию для борьбы с оказавшимися там белыми отрядами возникал еще задолго до взятия Унгерном Урги. Еще в октябре 1920 года Ленин встретился с монгольскими революционерами и предложил им организоваться «под красным знаменем». Подразумевалось, что организованное таким образом «революционное» монгольское правительство сможет «пригласить» в страну Красную Армии. Взятие Урги Унгерном обеспокоило большевиков и побудило их форсировать усилия по формированию альтернативного монгольского правительства. Уже 1–3 марта 1921 г. в г. Маймачене (переименованном в Алтан-Булак) прошел учредительный съезд Монгольской народной партии и было создано Временное народно-революционное правительство, открыто провозгласившее союз с Советской Россией. Премьер-министром и министром иностранных дел стал Бодо, представитель монгольской интеллигенции (правда, уже на следующий год расстрелянный как враг народа), бывший преподаватиель в школе переводчиков при русском консульстве. Фактическим лидером партии стал командующий Монгольской народной армией Сухэ-Батор (правильнее Сухбаатар) – один из немногочисленных монгольских офицеров, организатор первого марксистского кружка в Урге.
Однако ввод Красной Армии в Монголию последовал не тогда же, а только во второй половине июня, после неудачной попытки вторжения Унгерна в Забайкалье. Дело в том, что Москва заигрывала с китайским правительством, рассчитывая вовлечь его в антиимпериалистическую борьбу. Поэтому ввод советских войск в Монголию желательно было осуществить, с внешней стороны, как некий вынужденный акт в ответ на действия белогвардейцев, чтобы не обидеть центральное китайское правительство, с которым Советы в то время стремились дружить.
В обращении Реввоенсовета 5-й советской армии с вступлением советских войск в Монголию торжественно заявлялось: «…Военные действия на монгольской границе начали не мы, а белогвардейский генерал и бандит барон Унгерн, который в начале июня месяца бросил свои банды на территорию Советской России и дружественной нам Дальневосточной Республики… Красные войска, уничтожая барона Унгерна, вступают в пределы Монголии не врагами монгольского народа, а его друзьями и освободителями… Освобождая Монголию от баронского ига, мы не должны и не будем навязывать ей порядки и государственное устройство, угодные нам. Великое народное собрание всего монгольского народа само установит формы государственного устройства будущей свободной Монголии…» На практике у власти поставили Сухэ-Батора и других вождей Монгольской народно-революционной партии, у которой оказалось немало сторонников и в ближайшем окружении Богдо-гэгэна, например, военный министр Хатан-батор Макчаржав.
Но до этой перемены декораций в Урге оставалось еще пять месяцев. Пока же монгольская столица встречала воинов Азиатской дивизии как своих освободителей. После взятия Урги, по свидетельству Н.Н. Князева, «Унгерн быстро подавил анархию, прекратил грабежи и насилия монголов над мирными китайцами. В первые два дня он неутомимо объезжал город и с присущей ему суровостью развешивал грабителей, захваченных с поличным. Повешены были десятки монголов, которые в сладком упоении грабили и уничтожали богатейший ургинский базар. Той же участи подверглись двое европейцев…
Барон возложил на комендатуру обязанность срочно привести в известность и взять на учет все бесхозное имущество. По беглому подсчету, такого имущества в районе Урги набралось на шесть-семь миллионов серебряных долларов. Самый же город, разделенный на два комендантства – Ургинское и Маймаченское, руками пленных был приведен в 3–4 дня в такой порядок и опрятный вид, какого он еще никогда не знал за все семисотлетнее свое существование.
Первым шагом хозяйственного характера было восстановление подорванной китайцами радиостанции. Но и здесь, верный чувству оригинальности, а может быть, осторожности, он приказал убрать со станции аппаратуру, служащую для отправления радиодепеш. Урга слушала… и молчала».
Дело тут было, однако, не в осторожности или оригинальности. Просто у Семенова после потери Читы радиостанции не было, и Унгерну просто не с кем было связываться по радио. Не посылать же депеши большевикам!
22 февраля 1921 года Богдо-гэгэн был коронован. Он пожаловал Унгерна и его соратников высокими титулами: «Я, Джебцзун-Дамба-Лама, Внешней Монголии, был возведен на трон и моим попечением был установлен самостоятельный строй правления, а затем по тройному соглашению Китая, Монголии и России, Монголия получила автономные права, таким образом, велением Неба Монголия управлялась самостоятельно. Неожиданно, вследствие насилий, неподобающих действий со стороны революционных китайских чиновников, офицеров и солдат, Монголия утратила временно права и подверглась разным стеснениям, но, благодаря молитвам ламы, обладающего Тремя Сокровищами, а равно благочестию народа, объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевленные желанием оказать помощь желтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага, взяли под свою охрану Ургу, восстановили порядок и прежнюю государственную власть, почему сии генералы-военачальники, действительно, заслуживают великого почтения и высокой награды.
По высоким заслугам награждаются:
Русский Генерал Барон – титулом потомственного князя Дархан-Хошой Цинн-вана в степени Хана, ему предоставляется право иметь паланкин зеленого цвета, красно-желтую курму, желтые поводья и трехочковое павлинье перо с присвоением звания Дающий Развитие Государству Великий Батор-Генерал Джанджин».
Генерал Резухин был пожалован титулом «потомственного великого князя Цинн-вана и звания Весьма Заслуженный Генерал-Джанджин, а есаул Жигмит Жамболон – таким же княжеским титулом и званием Искренне Старательного Джанджина.
В Урге Унгерн трижды встречался с Богдо-гэгэном-хутухтой (Живым Буддой), но как Живого Бога его точно не воспринимал, а как человека ценил не очень высоко. На допросе в Верхнеудинске барон утверждал, что «хутухта любит выпить, у него еще имеется старое шампанское». За подобное увлечение своих офицеров Унгерн нещадно охаживал ташуром.
Тем временем китайский губернатор Монголии Чэнь И, бежавший из Урги, обратился за помощью к советским представителям для совместной борьбы с Унгерном. Тогда же правительство Монголии обратилось к правительству РСФСР с предложением «установить добрососедские отношения между великим русским и монгольскими народами, тесно соприкасающимися границей на тысячи верст и связанными взаимными торговыми интересами». При этом особо подчеркивалось, что «враждебные Российскому Правительству русские войска не могут мешать дружественным отношениям России и Монголии, тем более что эти войска уходят на запад». Однако Москва ответила, что изгнание с территории Монголии «русских контрреволюционеров» является непременным условием начала каких-либо переговоров с Ургой, причем «если монголы сами не удалят белогвардейцев, мы предпримем военные меры к полному уничтожению этих банд».
Разумеется, самостоятельно справиться с дивизией Унгерна хутухта не мог, но и пускать Красную Армию на монгольскую территорию не хотел. Его больше всего устроил вариант, если бы Унгерн со своим войском ушел воевать в Китай.
После занятия Урги на территории Монголии оставались еще более 10 тыс. китайских солдат. С точки зрения законов военного искусства, Унгерну следовало как можно скорее начать преследовать отступавшую на север деморализованную группировку китайских войск. Вместо этого Унгерн задержался в Урге вплоть до конца февраля. Сначала он отдал город на разграбление Азиатской дивизии, затем жестокими мерами прекратил грабежи, в которых активно участвовало и местное монгольское население. Барон также занялся обустройством города и местной монгольской власти. В частности, по распоряжению Унгерна в Урге была проведена уборка мусора, который в городе не убирался едва ли не со времен Чингисхана. Затем Унгерн присутствовал на коронации Богдо-гэгэна и только потом отправился в поход с главными силами дивизии. Но не на север, а на юг, против трехтысячного китайского гарнизона в Чойрине. Там находились большие интендантские склады, которые и прельстили барона. Правда, Торновский утверждает, что Унгерн будто бы получил сведения, что к Чойрыну через пустыню Гоби идут крупные китайские подкрепления, но эти сведения были явной фантастикой: зимний переход через Гоби для такой плохо организованной армии, как китайская, был равносилен самоубийству. Опасения же, что китайцы уйдут в Китай и увезут с собой все вооружение, были неосновательны. Во-первых, гарнизон Чойрина никуда отступать не собирался и при приближении отряда Унгерна принял оборонительное положение. Во-вторых, даже если бы китайцы решились бежать, они бы все равно не смогли захватить с собой или уничтожить громадные чойринские запасы. Кстати, по мнению Торновского, успех Унгерна под Чойрином в немалой степени произошел из-за одного обстоятельства: «Такой блестящий бой, как под Чойрыном удался благодаря местности и сверхлихости артиллеристов, сумевших втащить пушку на отвесную сопку, а иначе атакой в лоб крутых гор с уступами он уложил бы отряд».
Тем временем китайские войска, отступившие к кяхтинскому Маймачену, рассчитывали, что правительство Дальневосточной Республики пропустит их через свою территорию в Маньчжурию. Однако через границу пропустили только Чэнь И и других генералов с немногочисленной свитой. Оставшиеся около 6 тыс. китайских солдат и офицеров (многие погибли по дороге, не выдержав тягот монгольской зимы), лишенные командования, испытывали острый недостаток продовольствия и находились в состоянии разложения. Тем не менее они попытались прорваться на Калган, чтобы спастись, а для этого надо было пройти вблизи Урги. Под удар попал небольшой отряд Резухина, оставленный к северу от Урги. В этом бою был ранен полко