Инженера заместил присяжный поверенный из Владивостока Ивановский. Он ладил с бароном, но иногда тоже «посиживал» на крыше – правда на короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба».
Хитун был, возможно, отнюдь не в таком восторге от Ивановского, как Першин. Причиной недовольства с его стороны послужил следующий эпизод: «Однажды, перед самой Пасхой, я был назначен вспомогательным шофером для поездки в сторону Кяхты. Шофером автомобиля (Бюик 1918 года) был Николаев, старый колонист города Урги, отец многочисленного семейства… Нашим пассажиром был начальник Штаба Дивизии, бывший присяжный поверенный г. Владивостока, Ивановский…
За ближайшей полуобгорелой юртой лицом вниз лежал труп монголки. Я повернул застывшее мертвое тело на спину. Убитая была молодой и большой. На левой стороне ее лба была небольшая дыра с обожженной кожей вокруг. Очевидно, выстрел убийцей был сделан в упор.
Ивановский сказал нам, что отступавшие китайские солдаты расстреливали монгол беспощадно за поддержку их освободителя «Белого Хана», барона Унгерна…
У деревни Хорал, пока Ивановский совещался с командиром полка, мы наполнили бак бензином, поели горячей пищи в полковой кухне и, подобрав начальника Штаба Ивановского, тронулись в обратный путь, надеясь проделать его до конца дня, все еще засветло. Нам сказали, что у деревни есть мост через реку и что если мы, переехав его, поедем домой по другой стороне реки, то дорога будет лучше и короче. Мы последовали этому совету, и действительно дорога, утоптанная караванами, была настолько хороша, что мы иногда ехали со скоростью 40 верст в час.
Все были в хорошем настроении. Предстоящая ночь – Пасхальная ночь. Ивановский сказал нам, что при русском консульстве есть православная часовня, в которой будет пасхальная заутреня. Там будет вся русская колония и, конечно, добавил он – он надеется, что все мы встретимся там опять.
Темы наших разговоров были разнообразные, но все они были бодрые, веселые и забавные. Ивановский допытывался у Николаева, как это случилось, что только один его нос был весь изрыт оспой, в то время как все его лицо было чисто и гладко и не носило никаких следов этой болезни…
Дорога была ровная и твердая. Мы ехали не останавливаясь со скоростью 35–40 миль в час. Хорошее настроение продолжалось. Всем хотелось говорить. Ивановский рассказал про маловероятный, но действительный случай, как лама-гадальщик и пророк, разглядывая линии, трещины и пятна на обожженной косточке совы, предсказал суеверному Унгерну абсолютную победу во всех его военных начинаниях, но за это барон должен был послать драгоценные подарки хану подземного царства, и что вход в это подземелье известен только ему – ламе одному. И как два казака, по приказанию Унгерна, выпороли бедного ламу ташурами за то, что он не мог найти этого входа в подземное царство…
Около 8 часов мы подкатили к дому Штаба. У освещенного окна стоял маленький, лысый, с усами запорожца, полковник Сипайлов, подергивая щекой, он возбужденно показывал кому-то в комнате на перед нашего автомобиля. Ив-ий, поблагодарив нас за благополучную поездку и поздравив нас с наступающей Пасхой, ушел. Николаев, быстро проехав пустые улицы, вкатил во двор автомобильной команды. После того, как мы доложили вкратце наши дорожные приключения полковнику М. и я стал приготовляться сменить мою сырую одежду на сухую, зазвонил телефон.
Обоих шоферов, привезших начальника Штаба Ивановского, требуют явиться в штаб немедленно, – сказал капитан Л., принявший приказ из штаба. – Очевидно, Ивановский доложил барону о ваших затруднениях в дороге и о том, как в конце концов поездка выполнила свое задание и окончилась благополучно. Я уверен, что вы оба получите хорошие наградные к Пасхе, – добавил он.
Мы, Николаев и я, не имели в этом никакого сомнения. В спешке я даже оставил мою меховую куртку на своей кровати, и мы быстро зашагали к штабу».
Однако вместо награды шоферов ждало наказание – сидение на крыше. Хорунжий Бурдуковский, загоняя несчастных на крышу, объяснил, в чем они провинились: «Сукины сыны! (Он не знал, что я офицер, я был в гимнастерке, без погон). Когда доставить важное донесение от дедушки на фронт – огней в автомобиле нету, а когда домой к Пасхе – они есть… А?»
Дело заключалось в том, что из Урги шоферы выехали с неисправной фарой, а на обратном пути починили ее, использовав одно остроумное приспособление, и смогли ехать с большей скоростью, благодаря чему успели в Ургу к Пасхе. Хитун, вероятно, грешил на Ивановского, полагая, что тот донес об этом Унгерну, высветив все это в неприглядном для шоферов свете. Но вполне возможно, что вины Ивановского тут не было, что он просто рассказал об эпизоде с самодельным фонарем как о забавном происшествии, не предполагая, какие это может иметь последствия.
Основываясь на рассказе Хитуна, можно предположить, что Ивановский непосредственно участвовал в преследовании китайских войск, отступивших от Урги. Скорее всего, он вместе с бароном ходил на Чойрин, а затем участвовал в сражении 18–20 марта на Улясутайском тракте 19–21 марта 1921 года. Рассказ же самого Ивановского о ламе-предсказателе показывает, что полковник к страсти Унгерна к предсказателям относился с большой иронией.
Наиболее подробно об Ивановском написал уже знакомый нам Б.Н. Волков, причем в обеих версиях своих мемуаров – как под своей фамилией, так и под фамилией Голубев. В голубевской версии он утверждал: «Когда прибыли в Ургу, то штаб отвел Унгерну лучшую квартиру, ранее занимаемую евреями… Унгерн, узнав об этом, отправил весь штаб на крышу, а в приказе отдал, «что глупее людей, как у него в штабе, он нигде не встречал»… Жить в квартире не стал, а приказал себе поставить юрту, в которой и жил до выхода из Урги… Разогнав свой штаб за отвод ему бывшей еврейской квартиры, Унгерн нажил себе новую заботу. Ему нужен был начальник штаба. Барон Тизенгаузен, в одной из бесед с Унгерном, узнав, что ему нужен был начальник штаба, сообщил, что знает хорошего человека, и назвал фамилию. Проживавший в Урге беженец, присяжный поверенный К.И. Ивановский, был несказанно удивлен, когда получили из штаба Унгерна бумажку с приказанием явиться в штаб. Вечером того же дня он прибыл в штаб. В помещении штаба был полумрак, холод, единственная свеча слабо освещала присутствовавших…
Услышав фамилию, Унгерн спрашивал его, не «жид» ли он или поляк? Ивановский заверил его, что он настоящий русский, и в подтверждение своих слов, как лучший аргумент для доказательства того, что он был русским, привел тот факт, что его отец был профессором Казанской духовной академии. Успокоившись, что перед собой имел настоящего русского человека, Унгерн спросил Ивановского, какое он получил образование, грамотный ли он и умеет ли писать. По-видимому, ответы Ивановского показались ему удовлетворительными, и он был доволен, но взял свечу и начал ею обводить вокруг лица Ивановского, желая его рассмотреть, а особенно глаза, которым Унгерн придавал громадное значение. Когда он проделал манипуляцию со свечей несколько раз, Ивановский, не выдержав, рассмеялся, улыбнулся и Унгерн. Он поставил свечу обратно и приказал Ивановскому явиться на другой день утром в штаб и захватить с собой бумаги, карандашей, ручку, чернила, так как у него ничего не было закуплено…
Утром на следующий день Ивановский явился в штаб. Как только он вошел, Унгерн попросил у него денег. Растерянный Ивановский достал из кармана последнюю 5-долларовую бумажку и скрепя сердце передал Унгерну. Унгерн, взяв бумажку, потребовал больше. Окончательно растерявшийся и сконфуженный Ивановский пояснил Унгерну, что у него больше не было денег, а достать в незнакомом городе он не мог. Унгерн, поняв, в чем дело, бросил ему 5-долларовую бумажку, выругал его и сказал, чтобы он нашел мешок с золотом и дал ему из него денег. Ивановский нашел мешок с золотом под кроватью Унгерна, пересчитал наличность, составил акт, о чем и доложил Унгерну. Вместо благодарности Унгерн вновь его назвал дураком и сказал, что и без «дурацких актов» будет знать, кто украдет у него.
Вступив в должность начальника штаба, Ивановскому с первых же дней не повезло. Унгерн приказал сформировать ему подобие штаба и быстро сам же его ликвидировал… Да фактически работы в штабе было и не так много, ибо Унгерн вообще не любил бумажной волокиты… Главная работа у него сводилась к гауптвахте, где его неоценимому помощнику, Сипайлову, коменданту Урги, было много работы».
Выходит, что эпизод с предоставлением Унгерну «не той» квартиры под штаб был связан с неподходящей национальностью ее уже убитого к тому времени хозяина, и к Ивановскому никакого отношения не имел. Однако все равно остается неясным, легенда это или достоверный факт. Также непонятно, был ли эпизод с 5-долларовой банкнотой очередной байкой на тему нежелания Унгерна считать деньги, или этот эпизод сам Ивановский рассказал Волкову.
Надо учитывать и то, что в рукописи, написанной под фамилией Голубев, равно как и в материалах под фамилией Пономарев, Волков помещал многие сведения, в правдивости которых он был не вполне уверен. А порой даже забывал отредактировать текст, поскольку у него почти рядом встречаются сведения о том, что Ивановский к моменту прихода Унгерна уже жил в Урге и что он на самом деле никого в этом городе не знал.
По словам Голубева, Ивановский оказался причастен, пусть косвенно, к последнему роману барона: «Унгерн обладал всевозможными странностями, которые указывали на постоянно нарушенное душевное равновесие. Например, он не выносил присутствия женщин и старался совершенно избегать их общества, а если попадал в него случайно, то чувствовал себя крайне принужденно. К женщинам же, служившим у него в дивизионном лазарете, относился как к всадникам, и за их упущения по службе не стеснялся с ними в выражениях. Но в Урге при случайной встрече с гражданской женой барона Тизенгаузена, г-жой Архангельской, Унгерн серьезно заинтересовался ею и, пожалуй, даже увлекся. Почти ежедневно он искал случая заехать к барону, поговорить за чашкой чая, или посоветоваться с ним о делах гражданского управления. Долгое время в присутствии г-жи Архангельской он краснел, молчал и затруднялся в ответах. Со временем его застенчивость прошла, и он уже был веселым собеседником. Но, чтобы его увлечение не послужило достоянием разговоров дивизии, или не заметила г-жа Архангельская, он очень часто вместо себя посылал начальника штаба – Ивановского. Заметив же, что Ивановский с охотой выполняет поездки к Тизенгаузену, подозрительно присматривался к нему и даже ревновал… Г-жа Архангельская же, будучи от природы неглупой, обладавшая хитростью, находчивостью и в достаточной степени разбиравшаяся в людях, быстро сообразила все «за» и «против» увлечения Унгерна, старалась во время разговора с ним незаметно переводить тему на интересовавшие его вопросы, а главным образом на буддизм, который она специально стала изучать. Унгерн был в восторге от подобных разговоров».