Томск тут упомянут совсем не случайно. Именно здесь располагались краткосрочные курсы Академии Генерального штаба, эвакуированные сюда из-за приближения германского фронта к столицам. Клуге-младший особо отмечает, что «отец подчинялся Генеральному штабу армии. В гражданскую войну, несмотря на полную неразбериху в командовании, Генеральный штаб продолжал руководить действиями войск в Сибири. Нарушать распоряжения начальства казалось отцу немыслимым. Его характеру были присущи преданность и беспрекословное повиновение, возможно, унаследованные от прусских предков».
Разумеется, мемуары Клуге-младшего, относящиеся к эпохе Гражданской войны, не могут претендовать на точность. Автору тогда было 6–8 лет, многое ли мог он запомнить и сохранить в памяти несколько десятилетий спустя, даже если потом что-то услышал от родителей о том времени уже в более зрелом возрасте? К тому же Константин Константинович – человек не военный и в описании военных действий и их последовательности легко мог допускать ошибки, да и лет-то сколько прошло…
Скорее всего, слова Клуге-младшего о связи его отца с Генеральным штабом надо интерпретировать в том смысле, что Константин Иванович учился на Томских курсах Генерального штаба, а потом был причислен к Генеральному штабу.
Как писал советский военачальник Генрих Христофорович Эйхе, командовавший 5-й армией и войсками Дальневосточной Республики, «ошибочно мнение, что основную силу армии Колчака составляло офицерство. Всего в его армии числилось около 17 тысяч офицеров и генералов. Более подробное изучение материалов показало, что армия временами ощущала острый недостаток в командном составе. Никаких самостоятельных офицерских полков, батальонов или отрядов в армии Колчака никогда не было. Никакой политической роли офицерство в своей массе при Колчаке не играло. В колчаковской армии было введено деление на офицеров кадровых и офицеров военного времени. К первым относились все офицеры производства до 1915 года включительно, все же остальные – к офицерам военного времени. Из документов видно, что таких кадровых офицеров насчитывалось всего в армии менее тысячи. Таким образом, остальные 15–16 тысяч офицеров колчаковской армии были производства 1916 г. и более позднего времени, то есть это были люди без достаточной теоретической подготовки и почти совершенно без практического опыта допозиционного периода Первой мировой войны. Еще хуже обстояло дело с высшим командным составом белой армии. Дивизиями и корпусами Колчака не командовал ни один из генералов старой армии. Всеми упоминаемыми в нашем труде соединениями командовали офицеры, пришедшие в белую армию в чинах не выше полковника и произведенные в следующие чины, в том числе в генералы, приказами Колчака и его предшественника Болдырева. Из генералов старой армии видную активную роль играли только двое – Дитерихс и Ханжин. Для подготовки офицеров службы генерального штаба начали функционировать ускоренные курсы, организованные при старой русской военной академии, значительная часть профессорско-преподавательского состава которой во главе с ген. Андогским в качестве начальника академии сразу же перешла в лагерь контрреволюции. Следует в этой связи отметить, что из 1600 человек офицеров службы генерального штаба царской армии к концу 1917 г. было взято на учет нашим военным ведомством только около 400 человек, а фактически работало лишь 323 человека, из них только 131 человек в действующей Красной Армии на штабных должностях; все же остальные оказались на стороне наших противников».
Эта статистика многое объясняет. На востоке России к моменту начала Гражданской войны оказалось очень мало кадровых офицеров, и тем более – офицеров с хорошей штабной подготовкой. Почти все они оказались востребованными на фронтах Первой мировой войны. После революции подавляющее большинство кадровых офицеров и генералов осели в белых армиях Деникина и Юденича. Немало их попало также в Петроград, Москву и другие губернии Европейской России, где они были призваны Советской властью сперва для борьбы с немцами, а потом – со своими же товарищами офицерами, оказавшимися в рядах белых армий. До Сибири из опытных офицеров-фронтовиков добрались немногие. Зато там было немало других офицеров: сосланных служить на восточную окраину за различные неблаговидные поступки или отсиживавшихся от фронта в сибирской и дальневосточной глуши. Вот и получилось, что в армии Колчака полки и дивизии нередко формировали бывшие поручики и сотники, а спайка частей держалась лишь на личном авторитете командира, порой не имеющего боевого опыта руководства крупными частями и соединениями. Нередко во главе белых войск Восточного фронта оказывались люди далеко не самых высоких моральных качеств. В таких условиях пышным цветом и расцвела атаманщина, ярчайшими представителями которой были атаман Семенов и барон Унгерн. В вооруженных силах Юга России генерала Деникина, да и у генерала Евгения Карловича Миллера на Севере такого разгула атаманщины никогда не было.
Клуге, произведенный в офицерский чин еще задолго до Первой мировой войны, был из этой опытной офицерской кадровой тысячи в армии Колчака и должен был особо цениться начальством. В 1918 году он исполнял должность начальника штаба 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады на Восточном фронте – в составе Народной армии Директории. 17 марта 1919 года «за боевые заслуги в делах против большевиков» К.И. Клуге был произведен в капитаны со старшинством в чине с 25 октября 1917 года. По данным российского историка Андрея Владиславовича Ганина, Клуге был слушателем старшего курса Академии, затем был помощником начальника оперативного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба отдельной Оренбургской армии. Приказом по отдельной Оренбургской армии от 24 марта 1919 года К.И. Клуге был назначен и. д. начальника штаба 4-й Оренбургской казачьей дивизии, а 18 мая 1919 года утвержден в этой должности. В ноябре 1919 года Клуге стал и. д. начальника штаба 1-го Оренбургского казачьего корпуса, а в 1920 году возглавил штаб 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады.
Приказом главнокомандующего всеми вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа от 23 января 1920 года атамана Семенова Константин Иванович Клуге был причислен к Генеральному штабу, вероятно, в связи с окончанием ускоренного курса Академии Генерального штаба в Томске. Клуге также был произведен в полковники Генерального штаба.
Вот как в мемуарах Константина Константиновича Клуге описаны события, в результате которых его отец оказался у Унгерна: «В ноябре девятнадцатого года управление Генерального штаба объявило о срочной эвакуации Томска ввиду ожидаемого его падения. Семьям офицеров предоставили состав классных вагонов и теплушек, отбывающий на Дальний Восток. Давно не имея вестей о муже, мама решила остаться, но судьба распорядилась по-своему: папа появился у нас в тот же вечер.
Отцу было поручено добраться с нашим поездом до ставки атамана Семенова и разузнать, что представляет из себя эта сомнительная личность. «Во спасение России» Семенов изловчился присвоить остатки казны и ценностей короны.
Семенова насторожили папины расспросы, и, чтобы отделаться от него, атаман уговорил отца свезти барону Унгерну какое-то якобы крайне важное сообщение.
Унгерн действовал южнее, в монгольских степях. С характерной для него беспечностью отец отправился к Унгерну, пренебрегая зловещей молвой об этом остзейском бароне: явиться пред его пьяные очи можно было беспрепятственно, но не так-то просто было живым покинуть его войско. Отцу захотелось попутно пополнить свой рапорт Генеральному штабу сведениями и об Унгерне.
«Не все в жизни зависит от нас», – говорил, бывало, папа, имея в виду участие в ней Судьбы».
Кое-что в рассказе Константина Константиновича с учетом сегодняшних знаний по истории Гражданской войны выглядит наивным. Перед самым своим арестом в Иркутске адмирал А.В. Колчак в январе 1920 года передал Семенову, только что произведенному в генерал-лейтенанты, права главнокомандующего на территории Российской восточной окраины. Пробившиеся в Забайкалье остатки войск Колчака – каппелевцы поступили под команду Семенова, и, конечно, офицеры-колчаковцы никак не могли инспектировать деятельность своего верховного главнокомандующего.
О службе отца у Унгерна Клуге-младший сообщает следующее: «По приезде в Ургу, в расположение ставки Унгерна, отцу стало ясно, что он имеет дело с опаснейшим психопатом, распоряжавшимся фронтом в двести верст. Объявив себя породнившимся чуть ли не с самим Далай Ламой, Унгерн заполучил от буддийской иерархии какое-то важное звание, и сибирские кочевники, духовно связанные с Лхасой, вливались в его войско.
Унгерн фон Штернберг встретил отца с распростертыми объятиями. Барон видел в нем подлинного профессионала, полковника дореволюционного генерального штаба, в то время как иные лейтенанты тех лет сами производили себя в генералы.
Постоянно пьяный, Унгерн был очень хитер, не питал доверия ни к кому, кроме офицера, командовавшего постоянными расстрелами.
Невзирая на отказы отца, Унгерн навязал ему реорганизацию своего дикого воинства. Но ни азбука военной науки, ни личный опыт отца не имели никакого реального влияния на сумасшедшего барона. Болезненно недоверчивый, Унгерн был противником телеграфной связи, уверяя, что для сообщения у него имеются отличные наездники. К тому же он запрещал оставлять пленных в живых…
Малейшее ослушание влекло за собой немедленный расстрел.
Несмотря на угрозы, отец месяцами противился инструкциям Унгерна, вызывая постоянные скандалы. Так продолжалось до того дня, когда отца предупредили о его неминуемом расстреле.
Что делать? Бежать из Урги? Но как и куда?
Бродя в мрачном раздумье по улицам, отец наткнулся на старого друга, командира военной части, проходившей через Ургу. Они обнялись, и отец поведал ему о своей горькой участи. Не теряя ни минуты тот укрыл отца среди солдат своего войска, которое немедленно двинул на восток.