Насчет двадцати тысяч монголов Унгерн сказал лишь для красного словца. Даже если бы ему удалось подчинить себе Внутреннюю Монголию (что, кстати сказать, вряд ли бы обрадовало «названного брата» и «старика»), то и тогда бы он не смог поставить под ружье такое количество монгольских всадников. В северный поход барон взял с собой не более 600 монгольских бойцов. В Урге осталось не более сотни монгольских всадников, еще несколько сот всадников находились в монгольских отрядах Жамболона, Хатн-батора и некоторых других, не подчинявшихся непосредственно Унгерну. Даже если добавить сюда несколько сот «красных монголов» Сухэ-батора, до 20 тысяч будет еще очень далеко.
Главное же, посылка офицера к Чжан Кун Ю прямо с похода свидетельствует, что Унгерн испытывал большие сомнения в способности своими ограниченными силами разгромить красных и дойти до Транссиба. Потому и пытался в последний момент реализовать первоначальный семеновский план и вместо России двинуться в Китай, чтобы совместно с китайскими генералами восстанавливать на престоле династию Цин. Очевидно, тогда же, в конце мая, Унгерн отправил к Семенову Ивановского, чтобы наверняка узнать, может ли он рассчитывать на содействие семеновцев. Посланцем же к Чжан Кун Ю, вполне возможно, был другой начальник штаба, по инженерной части, Войцехович. Однако Ивановский уже не застал Семенова в Дайрене, поэтому задержался с возвращением, а если и встретился с Унгерном, то уже после поражения последнего под Троицкосавском, а скорее всего, вообще больше никогда не встретился. Арест же посланника Унгерна в Хайларе, очевидно, стал наиболее ясным ответом «старика» Чжан Цзо Лина на предложение барона. Властитель трех северо-восточных провинций Китая не собирался сажать на престол в Пекине Пу И или садиться туда сам. Его вполне устраивало положение мощного регионального властителя. Отвечать за весь Китай будущий маршал не собирался.
К скорейшему выступлению из Монголии Унгерна подталкивало и то, что средства, захваченные в Урге, быстро таяли. Как утверждает Б.Н. Волков, ведавший, среди прочего, связями монгольских министерств с унгерновским интендантством, «Унгерн предполагал организовать отряд в пять тысяч человек (преимущественно русских), причем указывалось, что содержание всадника с конем, по местным ценам, не менее одного доллара за сутки (обмундирование, довольствие и фураж). Это составляет в месяц сто пятьдесят тысяч долларов, а в год – 1 800 000 долларов. Кто знает бюджет Монголии, кто знает эту полудикую страну, для того приведенная выше цифра – колоссальна…
Во что обходилось монгольскому народу содержание отряда Унгерна, говорит хотя бы тот факт, что ежедневно только в ургинское отделение унгерновского интендантства монгольским министерством финансов доставлялось 60–70 быков, в месяц 1800–2100 голов (всаднику выдавалось 4 фунта мяса в день). К характеристике быстро испорченных отношений приведу следующий случай. Доставленный в интендантство гурт в 300 голов начал болеть (появилась чума) и был отправлен на прививку за 30 верст от Урги. В течение 12 дней (срок прививки, отгон и привод гурта) отряд должен был остаться без мяса. Явившийся в министерство финансов представитель интендантства потребовал новый гурт. Дежурный монгольский чиновник в грубой до неприличности форме отказал в требовании: «До каких пор русские будут сидеть на нашей шее». Это начало конца. Азия говорит грубо и резко только в том случае, если чувствует за собой силу.
Особенно разорительны были для Монголии отряды, находящиеся где-нибудь далеко от центра, вроде отрядов есаула Хоботова на р. Харе или войскового старшины Тапхаева возле Сам-Бейса». Эти отряды попросту грабили монгольское население, творили жуткие насилия. На одном из допросов Унгерна спросили: «Почему вы потеряли авторитет в Урге?» Он ответил без затей: «Кормиться надо было…»
Перед выступлением в северный поход Унгерн несколько дней беседовал с оказавшимся в тот момент в Монголии известным польско-русским журналистом и писателем Фердинандом Оссендовским. В прошлом Оссендовский был революционером, за участие в революции 1905 года сидел в царской тюрьме. Теперь же ему пришлось писать антиреволюционный манифест – приказ № 15. Иначе, как опасался Оссендовский, Унгерн его живым из Монголии не выпустил бы.
Вот как Оссендовский описывает свои первые впечатления от встречи с Унгерном:
«– Расскажите мне о себе. Все вокруг кишит шпионами и агитаторами? – истерично выкрикнул он, не спуская с меня настороженных глаз. За считанные мгновения мне удалось постичь не только внешность, но и характер барона. Маленькая головка на широких плечах, беспорядочно разметанные белокурые волосы, рыжеватая щетина усов, худое, изможденное лицо, вызывающее в памяти лики на старых византийских иконах. Затем все отступило перед проницательным взглядом стальных глаз, сверлящих меня из-под массивного выпуклого лба. Взгляд хищника из клетки. Даже за эти короткие минуты мне стало ясно, что передо мной очень опасный человек, способный на любые непредсказуемые действия. И все же, несмотря на явную опасность, я почувствовал себя оскорбленным. – Садитесь, – буркнул он, указывая на стул и нетерпеливо теребя усы.
Во мне нарастал гнев. Даже не подумав сесть, я сказал:
– Вы позволили себе оскорбить меня, барон. Мое имя достаточно известно, и вам не стоит говорить со мной в таких выражениях. Поступайте, как хотите, – сила на вашей стороне, но оскорблений я не потерплю».
Оссендовский уверяет, что резким тоном своего ответа спас себе жизнь и завоевал доверие барона.
Унгерн признавался Оссендовскому: «Мои дела здесь подходят к концу. Через девять дней я выступлю против большевиков, направившись в Прибайкалье. Прошу вас провести со мной оставшиеся дни. Многие годы я лишен цивилизованного общества и живу наедине со своими мыслями. Мне хотелось бы познакомить вас с ними, чтобы вы увидели во мне не «кровавого свихнувшегося барона», как зовут меня враги, и не «сурового деда», как называют меня мои офицеры и солдаты, а просто человека, который много искал, а страдал и того больше…
Я поведаю вам, кто я и где мои корни… Мое имя окружают такой страх и ненависть, что трудно понять, где правда, а где ложь; где истина, а где миф! Когда-нибудь вы, вспоминая свое путешествие по Монголии, напишете и об этом вечере в юрте «кровавого генерала».
Барон вкратце изложил журналисту свою родословную, а затем продолжал:
«Свою жизнь я провел в сражениях и за изучением буддизма. Дед приобщился к буддизму в Индии, мы с отцом тоже признали учение и исповедали его. В Прибайкалье я пытался учредить орден Военных буддистов, главная цель которого – беспощадная борьба со злом революции…
– Зло революции!… Думал ли кто об этом, кроме французского философа Бергсона и просвещеннейшего тибетского таши-ламы?..
– В буддийской и древней христианской литературе встречаются суровые пророчества о времени, когда разразится битва между добрыми и злыми духами. Тогда в мир придет и завоюет его неведомое Зло; оно уничтожит культуру, разрушит мораль и истребит человечество. Орудием этого Зла станет революция.
Каждая революция сметает стоящих у власти созидателей, заменяя их грубыми и невежественными разрушителями. Те же поощряют разнузданные, низкие инстинкты толпы. Человек все больше отлучается от Божественного, духовного начала. Великая война показала, что человечество может проникнуться высокими идеалами и идти по этому пути, но тут в мир вошло Зло, о приходе которого задолго знали Христос, апостол Иоанн, Будда, первые христианские мученики, Данте, Леонардо да Винчи, Гете и Достоевский. Оно повернуло вспять колесо прогресса и преградило путь к Богу. Революция – заразная болезнь, и вступающая в переговоры с большевиками Европа обманывает не только себя, но и все человечество. Карма с рождения определяет нашу жизнь, ей равно чужды и гнев, и милосердие. Великий Дух безмятежно подводит итог: результатом может оказаться голод, разруха, гибель культуры, славы, чести, духовного начала, падение народов и государств. Я предвижу этот кошмар, мрак, безумные разрушения человеческой природы…»
Затем в беседе произошел перерыв, в ходе которого барон распорядился забить ташурами насмерть двоих комиссаров, которых Унгерн якобы безошибочно вычислил «по глазам» среди шестерых пленных красноармейцев.
На следующий день беседа продолжилась. Барон заявил:
«Моя история подходит к концу, становясь, впрочем, здесь интереснее всего. Я говорил уже, что собирался основать Орден военных буддистов в России. Зачем? Чтобы охранять процессы эволюции, борясь с революцией, ибо я убежден: эволюция приведет нас к Богу, а революция – к скотству. Но я забыл, что живу в России! В России, где крестьяне в массе своей грубы, невежественны, дики и озлоблены – ненавидят всех и вся, сами не понимая почему. Они подозрительны и материалистичны, у них нет святых идеалов. Российские интеллигенты живут в мире иллюзий, они оторваны от жизни. Их сильная сторона – критика, но они только на нее и годятся, в них отсутствует созидательное начало. Они безвольны и способны только на болтовню. Так же, как и крестьяне, они ничего и никого не любят. Все их чувства, в том числе и любовь, надуманны; мысли и переживания проносятся бесследно, как пустые слова. И мои соратники, соответственно, очень скоро начали нарушать правила Ордена. Тогда я предложил сохранить обет безбрачия – вообще никаких отношений с женщинами, – отказ от жизненных благ, роскоши, все в соответствии с учениями «Желтой веры», но, потакая широкой русской натуре, разрешить потребление алкоголя и опиума. Теперь за пьянство в моей армии вешают и солдат, и офицеров, тогда же мы напивались до белой горячки. Идея с Орденом провалилась, но вокруг меня сгруппировалось триста отчаянно храбрых и одновременно беспощадных человек. Позже они показали чудеса героизма в войне с Германией и в единоборстве с большевиками, ныне уже почти никого не осталось в живых».
А когда Оссендовский и Унгерн увидели в ночной степи горящие глаза волков, барон отреагировал на их появление: