ы уничтожены китайские гамины, но часть их разбежалась, и наши монгольские солдаты должны их уничтожать, где только встретят, и я, узнав это, подумал, что у нас в Монголии должна быть одна власть, а не две. В связи с тем, что барон собирает так много солдат, я стал подозревать, что он хочет захватить всю Халху, и я стал подумывать, не лучше ли мне оставить затею мобилизовать солдат, но, по неоднократному требованию министра обороны и охраны границ Балжиням-бэйсэ и главнокомандующего, я вынужден был следовать этому приказу, не задумываясь о его сути, под угрозой строгого наказания, и отослал мобилизационный приказ в хошун цин-ва Жамбалдоржа, но при этом тайно послал сопроводительную бумагу о том, чтобы не собирали солдат. С уже собранными 400 солдатами я направился на юг за гаминами и догнал солдат министра Балжиняма. Тут министр Балжиням-бэйсэ приказал мне со всеми монгольскими солдатами идти на запад, чтобы по пути присоединиться к русско-монгольскому отряду генерала Резухина. Следуя приказа через хурэ Дайчин-вана соединиться с ним, Сундуй-гун подумывал, не податься ли назад, и приказал солдатам отдохнуть, а сам несколько раз ночевал в хурэ. Однажды пришел человек от русского командира Казагранди, разузнавал, что да как, и я на следующий ночь ускакал с солдатами по дороге на запад, в хошун Ахай-гуна Лувсан-Хайдава, в местности Духнарс встретил генерала Резухина, он расформировал наших монгольских солдат по нескольким русским отрядам, а меня лично поставил под команду русского командира-бурята, мы пошли в сторону границы через Хавтгай-харул, чтобы воевать. Я, Сундуй, был во главе многих монгольских солдат, мы не хотели воевать за пределами своей страны, и мы написали разрешительное письмо правительству и тайно отправили через человека, который приносил нам молоко. Когда мы это письмо отправили, нас заставили воевать за границей, но мы сопротивлялись, тогда белые нас окружили и убили 4 человека; генерал Резухин, ругаясь, сказал, что ваша жизнь в моих руках, и заставил нас воевать. Он сказал, что если кто-то будет сопротивляться, он будет их обстреливать из пулемета, после этого мы вынуждены были под гнетом белых идти за пределы русской границы, воевать и убивать, и участвовали много раз в боевых действиях. Но вскоре, когда мы были на стоянке на западном берегу Селенги, пришло письмо из Военного министерства, в котором был приказ мне и Резухину о том, что я, Сундуй-гун, и монгольские солдаты должны вести в Духнарсе караульную службу. Узнав об этом, Резухин очень сердился и сказал, что, если кто-то еще раз тайно напишет подобное письмо – того сразу расстреляют. Когда пришел барон Унгерн, он не разбирался, кто виноват, а кто нет, он утопил, сжег и повесил многих монгольских солдат. Вернувшись после нескольких вылазок на русскую территорию, не достигнув успеха, занимался мародерством среди бедных слоев населения монголов и бурятов. Барон с 1800 солдатами 15 сентября отделился и ушел в район р. Бурджут отдохнуть на два дня. Я, Сундуй-гун и бурят Авид, примерно с тремя сотнями монгольских и бурятских солдат, не выдержав унижений и деспотизма барона, который ненавистен как у нас в стране, так и за рубежом, решили его физически уничтожить или схватить, чтобы отдать в руки властям Советской России и этим выразить дружбу двух народов.
Когда наступила ночь, в 10 час. поставили солдат на местах в полном вооружении с лошадьми, и я, Сундуй, и бурят Авид, а также другие 8 человек тихо подошли к палатке барона. Он сидел, согнув колени, в глубокой задумчивости. Как раз в то время, когда дали сигнал, чтобы его схватить, он вдруг его услышал и убежал, рукой откинув задний полог палатки, вскочил на своего коня, которого держал наготове в кустах, и бежал на северо-восток. Несколько солдат бросились вдогонку, но не имели успеха. После этого русские солдаты из партии барона стреляли из пушки, и мы, монголы, потеряли 2 человека. Хотя в ту ночь погнались за бароном, но не поймали, и решили дождаться рассвета. Утром на стоянке была такая картина: с вечера все разбросано, солдаты баронской партии все покинули место стоянки, бросили там телеги и артиллерию и дезертировали на юго-восток. Все белые и даже бурят Авид разбежались, кто куда, осталось несколько монгольских солдат; мы с ними решили присоединиться к солдатам Хатан-Батор-вана и держать путь на юго-запад. Во время этого перехода кто-то из солдат сказал, что там, вдали, на склоне горы, увидел всадника – может быть, это барон? Мы с Дэмидом и Лувсан-Очиром, остановив остальных солдат, стали звать всадника, но, сколько ни звали, он не реагировал. Тогда я, Сундуй, один ускакал в сторону всадника и догнал его – это был барон; барон встретил меня недружелюбно и держал наготове оружие. Тогда я, Сундуй, решил схитрить, сказав: «Великий главнокомандующий, Ваши русские солдаты хотели меня и вас убить, мы с ними сражались за Ваше спасение и стали Вас искать вместе с оставшимися несколькими монгольскими солдатами, вот я Вас нашел, и прикажите присоединиться к главнокомандующему».
После таких слов, он стал мне немного верить, и мы ускакали к остальным солдатам. Подъехав к нам, он уговаривал и убеждал тотчас идти вместе с солдатами во владения Джалхандза-ламы на запад, и спрашивал, кто знает, как идти дальше на запад? Мы с солдатами, Дэмидом и Лувсан-Очиром указали дорогу неверно, и двинулись втроем. В это время барон держал оружие наготове, поэтому я размышлял, какую хитрость применить, чтобы он убрал свое оружие. Я вдруг попросил спички, чтобы закурить. Когда он полез в карман за спичками, я с солдатами заломил руки барона, внезапно много солдат навалились на него и связали руки и ноги. Когда барон спросил меня, почему я его арестовал, я, Сундуй-гун, сказал ему, что ты, барон, командовав многими монгольскими солдатами, вынудил их воевать вне Халхи и они погибали в сражениях из-за таких русских, как ты с твоим Резухиным, которые провозгласили для халхасской земли мирную жизнь и процветание буддийской религии, но на самом деле внесли вражду между государствами и они стали враждебны друг другу, как огонь и вода, разделили братьев, родителей с детьми, а солдат, которые в мыслях и действиях были с вами, вы так угнетали, что пришел конец их терпению, и поэтому мы отдадим тебя в руки властей Советской России, и будем открывать дружбу между двумя народами, и мы, незначительный народ монголов, будем бороться за свое освобождение.
Услышав, что поблизости красные, мы отправили к караульным эвенка Гомбожава, который говорит по-русски, чтобы он предложил приехать за бароном. Двое караульных солдат ему не очень поверили, но сказали, что если это правда, то хорошо, а если нет – то расстреляем на месте. И 30 красных русских солдат с посланцем приехали на встречу с монголами. Когда они помахали белым флагом, я, Сундуй, вышел вперед, рассказал о ситуации и передал барона господину командиру, и они нас поблагодарили, отобрали все оружие, а потом накормили. После этого нас с бароном перевезли в местность Модонкуль, под охраной 10 солдат перевезли в Кяхту, после допроса 16 дней держали в тюрьме. После этого меня отправили к правительству Хурэ. Где и когда конфисковали солдатских лошадей, повозки и оружие, каждый солдат сам доложит».
Конечно, что-то Сундуй-гун наверняка присочинил в свою пользу. Вряд ли, например, так уж он распинался перед связанным бароном насчет необходимости восстанавливать дружбу русского и монгольского народов. Но вот насчет того, что именно стремление вернуться домой побудило монголов арестовать Унгерна, он наверняка не соврал. Монголы без всякой охоты воевали за пределами своей территории, тем более, не против ненавистных китайцев-гаминов, а против русских, с которыми прежде всегда жили в дружбе и которые никакого зла монголам еще не успели сделать. О зверствах «красных русских» им было пока что известно только понаслышке, а в том, что творили «белые русские» барона Унгерна, они наглядно убедились в Урге, да и в других городах. Так что идти в Россию их можно было заставить только путем угроз и репрессий. А также посулами богатой добычи. Но поход Унгерна в Россию обернулся явной неудачей, а оставаться на стороне проигравшего монголам никак не хотелось. Князь Сундуй-гун, разумеется, к «красным монголам», равно как и к «красным русским», больших симпатий не питал. Но не считаться с тем, кто оказался победителем, он никак не мог. Версии насчет того, что Сундуй-гун и его люди везли связанного Унгерна, чтобы сдать его мятежным полкам Азиатской дивизии, отступавшим к маньчжурской границе (ее выдвигали как некоторые современники событий, так и позднейшие исследователи), не выдерживает критики. Что было делать монголам в Маньчжурии, среди враждебно настроенных китайцев? Что стоила бы их жизнь там? Русских белогвардейцев, также причастных к разгрому китайского экспедиционного корпуса в Монголии, по крайней мере, защищал в Маньчжурии высокий статус европейцев. И, что характерно, никто из соратников Унгерна, оказавшихся в Маньчжурии, не был казнен китайскими властями, и лишь немногие, наиболее одиозные, вроде полковника Сипайлова, оказались в тюрьме. Кроме того, в полосе отчуждения КВЖД существовала многочисленная русская колония, пользовавшаяся правами экстерриториальности и располагавшая кое-какой вооруженной силой. Ссориться с ней властям Монголии было совсем не с руки. За монголов же в Китае заступаться было некому.
И конечно же монгольский отряд вез барона для того, чтобы сдать его не его изменившим соратникам, а отряду красных преследователей. Здесь Сундуй-гун сказал чистую правду. В данном случае он действовал по старому доброму принципу, примененному еще соратниками Пугачева: выкупить свою шею головой атамана. Но прежде надо было установить контакт с отрядом Щетинкина, предупредить, что монгольский отряд идет к ним не просто с добрыми намерениями, но еще и с ценным презентом в виде живого Унгерна. Вряд ли Сундуй-гун выдумал такие живые и достоверные подробности, как эпизод с эвенком Гомбожавом, знавшим русский язык и посланным к красным, которого советские часовые пообещали пристрелить на месте, если он соврет и заведет красный отряд в засаду.