Интересно, что с рассказом Сундуй-гуна в основном совпадает рассказ о пленении Унгерна, приведенный в книге Д.П. Першина «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак». Очевидно, он опирался на монгольские источники, может быть, на того же Сундуй-гуна. Першин писал: «Утром, чуть свет, заговорщики, убежденные, что Унгерн ночью убит, спешно выстроили свой отряд, об этом оповещенный, чтобы идти на соединение с отрядом Резухина, где полковник Хоботов Резухина прикончил, о чем и дал немедленно знать своим соучастникам, как вдруг перед фронтом казаков нежданно-негаданно появляется верхом на своем коне Унгерн и повелительно командует: «Смирно!»
От неожиданности общая растерянность и молчание. Казаки, вышколенные железной дисциплиной, замирают на местах. «За мной!» – продолжает командовать Унгерн и скачет вперед. За ним послушно следуют казаки. Проскакав немного, барон опять командует: «Смирно!» Отряд останавливается в ожидании дальнейшей команды. Тут перед недвижно стоящим фронтом начинается нещадное избиение бароном офицеров отряда, которые под ударами его желтого «ташура» (камышовой рукояти монгольского кнута), облитые кровью, падают один за другим со своих седел. Барон неистовствует. Вот он подскакивает к капитану Макееву, замахивается на него «ташуром», но еще не успевает ему нанести удара, как Макеев делает несколько револьверных выстрелов в барона. Происходит момент замешательства. В отряде происходит движение: избитые и другие офицеры начинают оправляться и приходить в себя. Барон, хоть и остался невредимым, но видит, что им момент упущен, быстро поворачивает коня и ускакивает прочь от отряда.
На другой день, когда отряд начинает строиться в боевой походный порядок, перед отрядом вдруг появляется опять барон Унгерн. Ему даже удается выстроить во фронт часть казаков, но тут стоявшая на одном из флангов фронта пулеметная команда внезапно открывает по Унгерну огонь, и ему опять приходится спасаться вскачь от направленного на него огня… Он мчится к невдалеке стоящему соседнему отряду монгольского князя Бишерельту Сундуй-гуна, тот самый отряд, с которым он вышел из Урги и на поддержку которого он рассчитывал, не зная того, что этот князь Сундуй-гун уже связался с революционным Временным правительством Алтан-Булака и большевиками и обещал им предать барона.
Прискакав в ставку Сундуй-гуна, Унгерн требует, чтобы этот последний отправился вместе с ним в сопровождении отряда солдат на усмирение взбунтовавшихся в отряде его дивизии офицеров, ручаясь при этом за повиновение рядовых казаков отряда. Сундуй-гун, по-видимому, соглашается помочь барону и приказывает своим цирикам ехать вместе с ним в отряд барона, находившийся всего в нескольких верстах от его ставки, но вместе с этим Сундуй-гун предупреждает цириков, чтобы они были наготове и, по его зову, помогли бы ему справиться с бароном и связать его. И вот барон, эскортируемый князем Сундуй-гуном и цириками, едут в отряд дивизии на усмирение взбунтовавшихся офицеров. Впереди эскорта барон едет рядом с монгольским князем. Князь Сундуй просит у барона спичек, чтобы закурить папиросу, и когда барон полез в карман за спичками, в этот момент Сундуй-гун обхватывает барона сзади выше локтей поперек туловища и валится вместе с бароном на землю. Подскакавшие на зов Сундуй-гуна цирики схватывают барона и связывают его по рукам и ногам и в таком виде передают Щетинкину, находящемуся где-то неподалеку и, видимо, поджидавшему пленения барона. Под строгой охраной барон доставляется Щетинкиным в Алтан-Булак, где и передается большевистским властям.
Рассказывают очевидцы, что во время доставления барона в Алтан-Булак Щетинкин берег его «пуще глаза» и во время переправ через реки перетаскивал барона на своих плечах, причем с боков монголы поддерживали за туловище этого оригинального всадника. В Иркутске с бароном большевики носились как с «писаной торбой»: и повсюду на автомобиле его возили, и, точно хвастаясь, показывали ему ряд присутственных мест, где их бюрократическая машина шла полным ходом. Барон на все с любопытством смотрел и часто, выходя из учреждений, резко и громко замечал: «Чесноком сильно пахнет, зачем у вас столько жидов?»…
Много неправдоподобного рассказывали про него во время суда, но все говорили, что он во время суда и следствия держал себя с большим достоинством и все время подчеркивал свое отрицательное отношение к большевизму и большевикам, в особенности к большевикам-евреям.
Так закончил свою эпопею барон Унгерн – фигура во всяком случае незаурядная, от которой веяло каким-то средневековьем. Он, как рыцарь, стойко и бесстрашно стремился к преследуемой им цели.
Спустя долгое время после его расстрела в Новониколаевске, по Сибири упорно циркулировала легенда, дошедшая и до Урги, о том, что барону каким-то образом удалось в ночь перед расстрелом при помощи преданных ему лиц убежать из тюрьмы, а большевики, чтобы избежать этого афронта, вместо барона будто бы расстреляли очередного смертника, каковых у них всегда в запасе было довольно, барон же скрылся куда-то в укромное место, где и формирует конспиративно белый отряд, чтобы поднять против большевиков знамя восстания для спасения России. Верящие в эту легенду говорят, что барон опростился и примкнул к тайной дружине «Сынов России», и только тогда хочет поднять «белое знамя», когда для этого наступит удобный момент, а именно: когда народ успокоится и поймет, что большевизм был напущен на народ тайными врагами России, работавшими под эгидой масонства, ибо масоны боялись России как оплота православия и монархизма, как символа единения и силы. Масоны боялись развивавшейся мощи России, которая объединяла все немасонские народности, сжившиеся с Россией и жившие в ней в тесном содружестве между собой. Над разрухой России работала одна народность, которая проникала всюду и сеяла плевелы раздора по указаниям из-за рубежа из главного центра масонства. Масонство боялось, что его раздавит достигнувшая полной мощи Россия, ибо Россия и масонство несовместимы. «Недаром же, – говорил барон, – большевизм как контрабанда и зараза привезен в Россию в запломбированных вагонах, и первым делом большевизма было создать похабный Брестский мир».
В рассказе Першина много малодостоверных и явно фантастических деталей. Начнем с того, что «ташурить» взбунтовавшихся офицеров барон никак не мог. Никто бы не подпустил его так близко к строю дивизии, ведь бунтовщики знали, что пощады им не будет. Очевидно, Першин читал мемуары А.С. Макеева и оттуда почерпнул всю эту сцену, в том числе и с выстрелами Макеева в Унгерна, которые будто бы и переломили ситуацию. А уж от себя добавил, что барон успел побить ташуром нескольких мятежных офицеров. Решил, раз Унгерн угрожал Макееву ташуром, то других уже наверняка успел им обработать.
Однако Унгерн никак не мог быть вплотную к своим офицерам, иначе бы если не Макеев, то кто-то другой в упор бы его точно пристрелил. Макеев вообще в своих мемуарах склонен был приписывать себе исключительную роль как в успехе заговора и последующем марше 2-й бригады в Маньчжурию (он будто бы даже возглавил бригаду), так и в спасении от гнева Унгерна многих невинных. Другие же мемуаристы отзываются о Макееве как об одном из ближайших к Унгерну людей и личном палаче барона. К заговору же он примкнул тогда, когда понял, что унгерновская карта бита.
В описании же пленения Унгерна с версией Сундуй-гуна у Першина совпадают мельчайшие детали, вроде того, что князь скрутил барона, предварительно попросив у того закурить. Единственное существенное различие – это мнение Першина, будто Сундуй-гун заранее, еще до пленения Унгерна, договорился с красными монголами и советским командованием о том, что он доставит им барона. Если бы это было так, Сундуй-гун не преминул бы сообщить об этом благоприятном для себя факте в обращении к красномонгольским властям. Но там бывший князь прямо указывал, что только после того, как Унгерн был связан, монголы послали человека навстречу отряду Щетинкина.
Открытый процесс состоялся в здании Новониколаевского театра 15 сентября 1921 года. Общественным обвинителем был видный публицист Емельян Ярославский. Весь процесс занял 5 часов 20 минут. На суде Унгерн своей вины не признал и не высказал ни малейшего раскаяния. Он также категорически отверг обвинения в том, будто действовал как агент Японии.
Барона спросили: «Вы часто избивали людей?»
«Мало, но бывало», – признался барон.
Унгерна приговорили к расстрелу и на следующий день расстреляли.
Что же касается легенд о чудесном спасении Унгерна, то они еще долго были распространены в Сибири, Монголии и особенно среди русской эмиграции в Китае. Нелюбовь барона к евреям и большевикам, а также его склонность к мистике были хорошо известны. Поэтому воскресшего Унгерна очень удобно было представить будущим борцом с «жидо-масонским» заговором. Барон, дескать, где-то в Сибири, Китае или Тибете готовит ударный отряд для борьбы с проклятыми масонами и выступит в подходящий момент, когда Россия и мир пробудятся от сна и осознают наконец подлинный размер «жидо-масонской» угрозы.
Говорили также, будто сына барона от китайской «принцессы» воспитывают в одном из буддийских монастырей в Китае. А в 70-е годы XX века буряты рассказывали, что Унгерн жив и живет в Америке, а его братом является Мао Цзэдун.
Кто-то будто бы даже видел фотографию воскресшего барона. Торновский уверял, что в 1937 году «в Шанхае пришлось видеть фотографию, на которой были сняты трое лам. Один старый лама благообразный, почтенный. Это, как мне объяснили, настоятель одного из наиболее почитаемых монастырей где-то в Бирме. Другой – противоположность – маленький ламенок, так лет 15–17. Посередине высокий, худой лама лет 42–45 и до поразительности похож на Р.Ф. Унгерн-Штернберга. Молодой ламенок… якобы является сыном генерала Унгерна от брака его с китайской принцессой.
Легенда говорит, что высшие ламы Монголии не остались безучастными к судьбе бога войны. Они следили за его жизнью и, когда его привезли в Новосибирск, то, зная заранее, что его там расстреляют, они купили алтайских шаманов, чтобы они теплое, еще не подвергнутое разрушению тело бога войны вывезли в горы, где их ожидали искуснейшие да-ламы. Они ожидали его, залечили раны и через Тибет доставили в один из почитаемых и стариннейших монастырей в Бирме, куда был перевезен и сын генерала Унгерна и Пекина».